ГЛАВА 14
Меня лихорадило. Мне казалось, что я с температурой и вот-вот упаду в обморок. У меня горело все тело. Каждый миллиметр, куда он успел прикоснуться, превратился в оголенный провод. Меня подбрасывало каким-то резонансом даже после того, как я вылетела оттуда пулей, какой-то взрывной волной накрывало снова и снова. Заскочила в туалет и холодной воды в лицо плеснула. Долго стояла там, растирая глаза, щеки и не смея тронуть собственные губы, которые вспухли и разболелись после этих яростных поцелуев-укусов. Разве люди так целуются? Что я вообще знала о поцелуях до этого момента? Они не казались мне настолько бешеными, дикими, необходимыми как воздух. Не казались столь значимыми и столь будоражащими. И я отказывалась называть это безумие поцелуем. Это было какое-то сумасшедшее пожирание друг друга. Он набросился на мой рот и вгрызся в него, как голодный зверь, пробуждая во мне столь же дикую реакцию. Отрезвило, лишь когда сжал мою грудь, даже не отрезвило, а просто накрыло до такой степени, что стало страшно самой. Наваждение какое-то. Он же пластом лежит, руки едва шевелятся, не встает еще... а так стиснул мою спину, что я вырваться не могла... И не хотела. Я, когда взгляд этот штормовой со смерчами голода внутри увидела, у меня дух захватило, и мозги к чертовой матери отказали. Я хотела его губы. Я до какой-то одержимости хотела ощутить, какие они на вкус, как вожмутся в мой рот, их вкус и запах дыхания до сих пор у меня на небе и на языке держится. Я им дышу. Посмотрела на себя в отражении, не узнала – глаза пьяные и губы опухли, на нижней чуть содрана кожа – ударилась о его зубы, когда ошалело целовала в ответ. Мне срочно нужен какой-то перерыв. Нужно держаться от него подальше. И в то же время «А кто будет с ним? Кто, если не ты?». И я знаю ответ – никто не будет. Некому. С Тасей уже сегодня говорить буду об отъезде к отцу. С ним все обговорено, и он ее ждет. Там и перспективы, и под контролем бабушки с ее связями и пробивным характером.
Зазвонил сотовый, и я тут же взяла трубку – Ленка моя. Как чувствует, когда меня всю подбрасывает от эмоций.
– Оля, я в детдом тот звонила, знакомая у меня там нянечкой работает, какая-то седьмая вода на киселе с заведующей. По секрету мне сказала, что скоро начнут распределять детей по разным городам, детдом переедет в другой район, его спонсировать какой-то депутат собрался, но сначала зачистку типа проведут. Половину малышни пораспихивают по всяким Мухожопинскам.
Черт. Только этого не хватало.
– И что с этим можно сделать?
– А что ты с этим сделаешь? Ну я попросила за пацаном присмотреть и, если что, маякнуть, куда перевели. Хоть не потеряет его подопечный твой. Может, спасибо скажет. Как он там? Так нервы клещами и тянет или помягШе стал?
– Да не тянет он нервы, Лен, плохо ему. Я не знаю, чтоб я на его месте делала. Представь, молодой мальчик и вот так с ногами... это ж...
– Так. Тоже мне адвокатша выискалась, отсутствие ног не оправдывает отсутствие такта и воспитания.
Какое там воспитание. Улица его воспитывала. И кажется, он ее сделал. Если судить по тому, что я теперь о нем знаю.
– Спасибо, моя хорошая, за информацию, это, и правда, очень важно. Лен... а ты можешь ей позвонить еще раз и сказать, что я приехать хочу к Василию Войтову. Не знаю, как там все принято и заведено... я сегодня хочу.
– Зачем тебе это?
– Я сама пока не знаю...
– Зато я хорошо знаю тебя.
– Леночка, любимая моя, хорошая, помоги. Договорись. Я очень тебя прошу.
– Вот дура. Ладно, жди. Я перезвоню.
Вышла из здания больницы и села за руль. Я уже точно знала, куда еду. Правда, по дороге несколько раз останавливалась... как-то не по себе было. Никогда раньше этого не делала, понятия не имею – ни как себя вести, ни что говорить. Машину у магазина игрушек припарковала и снова долго смотрела на витрину с плюшевыми медведями, зайцами, машинками с яркими цветными коробками. Зашла. Долго вдоль прилавков ходила. Мамы девочек меня поймут – черт его знает, что дарить мальчикам. В голове, и правда, каша, и хочется и машинки, и автомат, и всяких трансформеров. Продавщица посоветовала последнее и выбрала мне какого-то крутого человечка в мега-инопланетных доспехах. То ли робот, то ли машина. Складывается вот это нечто в какую-то ерунду на колесах. В общем, я решила, что, наверное, это круто, и попросила мне завернуть. Пока мне паковали игрушку, снова зазвонил сотовый.
– Ну, ты знаешь, золото правит миром и никак не что-то другое. В конвертик положишь сколько не жалко на нужды детдома и вручишь заведующей, взамен ходи туда хоть каждый день, им начхать. Только конвертики не забывай носить.
– Спасибооо, боже, огромное тебе спасибо.
– Не спасибо мне. Такая же дура, как и ты!
Я пока с ней говорила, рассматривала трансформера этого зеленого с красным. Потом я тысячу раз пожалела, что купила именно это, а не что-то другое, и вообще, я не знаю... зачем мне все это нужно. Но мне было нужно. Внутри вертело какой-то отвёрткой, вкручивалось под ребрами – мне это нужно. Мне было нужно все, что нужно ЕМУ. Вызывало жгучий интерес и какой-то трепет. Припарковав машину, я еще некоторое время не решалась из нее выйти, потом выругала себя за трусость и направилась к калитке. Когда шла, увидела мальчика, он стоял у прутьев и, обхватив их грязными руками, всматривался в прохожих. Неподвижно стоял. Без следа надежды в глазах. Просто как изваяние. Я когда мимо прошла, он даже внимание на меня не обратил.
***
Еще никогда в своей жизни я не впадала в такой ступор. Самый настоящий, когда парализовывает все части тела и не можется говорить, ходить, дышать. Меня ударило едкой концентрацией детской боли, тоски и надежды. На физическом уровне, в запахе, витающем где-то в воздухе. Они все повернули ко мне головы, как по команде. Все эти маленькие брошенные мордашки, от вида которых заходилось все внутри и начинало драть горло. Страшное место... на кладбище не так страшно, как здесь. Я иду по ступенькам, они смотрят мне вслед, а я понимаю, что их надежда умрет, едва я оттуда выйду, и умирает она почти каждый день внутри них. Это жуткое место – кладбище детских надежд. Все самое ужасное, что может представить себе ребенок в нормальной семье – это лишиться своих родителей.
Тамара Георгиевна позвала меня в кабинет не сразу. У нее кто-то был и, судя по доносившимся голосам, беседа проходила на повышенных тонах. Иногда я даже слышала целые фразы.
– Я знаю, что обещала, но у меня не выходит, я стараюсь... Я скучаю по нему, вы понимаете?
– Нет, не понимаю. Вы это психиатру скажите, когда он будет вашего ребенка вытаскивать из депрессии.
– Я брошу пить. Мне надо только немного времени и...
– Зачем вы сюда ходите? Посмотреть, как ему без вас плохо? Вот бросите и приходите. Пусть социальные службы этим занимаются. Не надо ко мне ходить и носить ваше просроченное варенье. Вы б лучше водку всю выкинули из дома и вонять алкоголем перестали.
Я отошла к окну и посмотрела на двор – дети все еще гуляли на участках, во что-то играли, кто-то дрался, кто-то безучастно стоял у забора. Он привлекал внимание этот мальчик в зеленой куртке с коричневыми медвежатами. Привлекал какой-то обреченной неподвижностью. Все там же и на том же месте. Странно для малыша его возраста. К нему подошла то ли воспитательница, то ли нянечка, хотела оттащить, но он вырвался и снова вернулся на свое место.
– Вы меня ждете?
Я резко обернулась и посмотрела в глаза темноволосой женщине с аккуратной стрижкой, в темно-синем платье и каким-то ожерельем, завязанным узлом на шее.
– Тамара Георгиевна?
– Да.
– Вам насчет меня сегодня звонили.
Ее тонкие брови взметнулись вверх, и глаза чуть подобрели.
– Да, я припоминаю. Идемте.
В кабинете я чувствовала себя так же неуютно, как и во дворе полном детей – словно я обязана ощущать расслабление, веселье и комфорт, но вместо этого все эти игрушки и книжки на полках морально меня давят, и никакой радости я не испытываю.
– Вы насчет Войтова, верно?
Я кивнула, ерзая на стуле напротив нее.
– А вы ему кто?
– Я? Я... никто, просто его брат...
Заведующая тут же поморщилась, как от зубной боли.
– Его брат сейчас в больнице после серьезной травмы и... и не может навещать мальчика. Я вот... вот вместо него. Пока. Вот.
– Что значит для вас слово «пока»?
Она пристально смотрела мне в глаза, и мне под этим взглядом было ужасно неуютно, словно меня препарировали изнутри. Взгляд жесткий, бескомпромиссный, пронизывающий насквозь.
– Пока Вадим... пока он не выздоровеет.
– Послушайте, как вас. Напомните, пожалуйста.
– Ольга Михайловна.
– Так вот, Ольга Михайловна, у нас здесь не приют для животных, и наших детей выгуливать не нужно. Это брошенные дети, с искалеченным понятием о семье и о любви. В каждом вашем визите вы приносите им надежду, и каждым вашим уходом вы ее жестоко выковыриваете из них с мясом. Так что ваше «пока» доверия мне никакого не внушает. Как и брат Войтова. Ему запретили усыновлять и брать под опеку Василька, а он не слушается постановления, ходит сюда, перелазит через забор, мы несколько раз вызывали полицию – он забирал мальчика с собой.
– Запретили совершенно несправедливо, позвольте заметить.
– Ну не мне судить о верности постановления других органов. У меня есть на руках документ о запрете на усыновление и даже на встречи.
Я сунула руку в сумочку и положила на стол конверт.
– Здесь на ремонт немного, но хоть какая-то помощь.
Взгляд Тамары Георгиевны совершенно не изменился, но конвертик она сгребла в ящик стола.
– Спасибо, ремонт нам действительно нужен. Я разрешу вам навещать мальчика, но, если ваши визиты ухудшат его состояние... а оно не из лучших последнее время, и этот ребенок у нас считается проблемным, свои визиты вы будете вынуждены прекратить.
Я несколько раз кивнула и стиснула в волнении сумочку. Заведующая сняла трубку с какого-то доисторического аппарата и куда-то позвонила:
– Раиса Федоровна, к Войтову пришла родственница. Да. Хорошая женщина, очень приятная, не то что этот... ну вы поняли. Приведите Васю в коридор, познакомьте с ней. Потом проведите на площадку.
Положила трубку и снова посмотрела на меня.
– Встреча первая будет под наблюдением воспитателя. Поверьте, что так лучше для вас, иногда дети ведут себя совершенно непредсказуемо. Войтов обычно спокойный ребенок, но-но-но...все может быть.
Я встала, и она опустила взгляд на мой сверток.
– Это у вас что?
– Игрушка.
– Зачем?
– Мальчику принесла.
– И совершенно напрасно. У него ее отберут или сломают из зависти. Лучше б принесли ему одежду или что-то из еды вкусное, витамины.
– А... а это...
– А это давайте я отнесу в их класс, будет общим. Не надо носить игрушки.
– Я не знала.
– Теперь будете знать. Что-то еще принесли ему?
Я отрицательно качнула головой, а она полезла в шкафчик и достала шоколадные конфеты, дала мне несколько штук.
– Вот, дайте конфеты – это намного лучше. Он и сам съест, и с друзьями поделится.
В дверь негромко постучали, и у меня душа ушла в пятки, она со скрипом приоткрылась, в кабинет заглянула моложавая женщина с рыже-красными волосами.
– Мы здесь.
Пока дошла до двери и вышла за нее, у меня от нервной дрожи занемели руки-ноги, и я вообще разучилась разговаривать. Взгляд вниз опустила на мальчика в зеленой куртке с мишками, со взглядом маленького волчонка из-под насупленных бровей. И глаза такие же темно-синие, маленький клочок урагана. Так похож на старшего брата.
Сердце до боли сжалось, забилось глухо о ребра, засаднило мучительной тоской, перед глазами потемнело, потому что я поняла, что этот малыш делал там у решетки – он ждал Вадима.
Я присела на корточки перед ребенком и посмотрела ему в глаза, точнее, попыталась посмотреть, поймать, обратить на себя внимание:
– Меня зовут Оля.
Почему-то называться официально по имени-отчеству мне не захотелось. Ему вот этих всех воспитателей с нянечками хватает. Он на меня взгляд не переводил, смотрел куда-то вниз на паркет, только пальчики шапку мнут нервно, хаотично. Вспомнились пальцы Вадима на пододеяльнике, когда он нервничал. Действительно, они ужасно похожи. Почему-то бросились в глаза косо срезанные ногти. В каких-то местах до крови, и заусенечки по бокам. Один пальчик нарвал возле ногтя. Представила себе, как кто-то быстро, второпях и неаккуратно срезал ему ноготки, и внутри засаднило с новой силой. Такой худенький, маленький ростом, и уши эти торчат как-то беззащитно на коротко остриженной голове.
– Я пришла к тебе в гости – давай знакомиться.
Протянула ему руку и... и опустила. Никакого интереса. Совершенно притом. Возможно, этот интерес был. Но маленький упрямец его не показывал и полностью меня игнорировал. Вот все же кровь не вода. Я в этом только что точно убедилась.
– Что ты молчишь, Василий? Я тебя как учила разговаривать с гостями? Ты же знаешь, что надо улыбаться, в глаза смотреть, быть приветливым и ласковым, и тогда тебя обязательно усыновят.
Раиса Федоровна дернула его за рукав. И мне захотелось ее оттолкнуть, чтоб не лезла и не мешала.
– Я не хочу, чтоб меня усыновляли, – сказал тихо без вызова и даже грустно. У меня опять сердце сжалось, – меня брат заберет. Вы уходите, тетя. Выбирайте кого-то другого. Меня не надо.
– Да где там, – всплеснула руками воспитательница, – заберут его. Больше месяца уже нет братца твоего, бандюгана, забыл про тебя, по девкам шастает или сидит давно. На фиг ты ему нужен. Смотри, какая женщина красивая пришла к тебе. Именно тебя из всех выбра...
И меня какая-то страшная злость разобрала, я встала в полный рост и посмотрела на Раису Федоровну, не дав ей договорить.
– Вы зачем говорите ребенку то, чего не знаете? Вадим в аварию попал, лежит в больнице с переломом позвоночника, и я вместо него приехала. И, да, он его заберет, когда выздоровеет. Не я, а сам Вадим.
Повернулась к Васильку, а он теперь на меня во все глаза смотрел, такие огромные, грустные и до боли знакомые. Я ему руку протянула:
– Идем, я тебе на улице все расскажу.
Несколько секунд промедления, и маленькие пальцы доверчиво стиснули мою ладонь. Вот так, малыш. Никто тебе врать не будет и надежду отнимать тоже.
– Ну откуда ж я знать могла? Нечего пустыми иллюзиями детей кормить, я им только правду говорю.
– Ну если вы не знаете, то это не правда, а ваши домыслы. Домыслы всегда лучше держать при себе. Вы б у Тамары Георгиевны поинтересовались, кто я и зачем пришла.
Я даже на нее не обернулась, ребенок повел меня сам во двор. Пальцы у него оказались холодными и очень цепкими, сильными. Пока вел через двор, на нас опять все пристально смотрели, даже крики и визги стихли. Я вспомнила, как заведующая сказала, что из зависти могут игрушку сломать, и только сейчас поняла, что она не соврала и не преувеличила.
Мы сели на темно-зеленую лавку, и некоторое время он молчал, мотыляя ногами в потертых кроссовках, а потом спросил:
– А вас, правда, Вадим прислал? Или вы ей назло сказали?
– Правда. Он сам прийти не смог, у него нога в гипсе и спина очень болит. Но он постоянно думает о тебе.
Мальчик теперь смотрел только мне в глаза, и это просто выворачивало душу наизнанку, я не знала, о чем с ним говорить и что рассказывать. Мне казалось, что все, что я скажу, какое-то неправильное и пустое.
– Вы откуда Вадима знаете?
Хороший вопрос – не в бровь, а в глаз, и мне, конечно же, придется врать.
«Вечно вы лжете!» голос Вадима ворвался в мысли и заставил улыбнуться.
– Он мне помогает с переводами по английскому. Ты же знаешь, что твой брат очень умный, и что он хочет заработать денег для вас.
– Да, Вадька умный и хитрый. Он мне говорил, сколько уже на квартиру насобирал.
– Много?
– Немного, но он очень старался, – сказал мальчик и, спрыгнув со скамейки, принялся расковыривать землю палкой, выкапывая ямки.
– Да, он очень старался.
Я вспомнила рассказ дочери о гонках за деньги и даже не представляла отчаяние Вадима от его нынешнего положения. Все его надежды просто сгорели в пепел. Я наклонилась и поправила шапку на голове мальчика.
– Можно теперь я буду к тебе в гости вместо Вадима приходить?
Он кивнул.
– Можно, вы красивая и добрая.
– А если я была бы некрасивой, ты бы мне не разрешил?
Мальчик замялся, но потом тихо сказал.
– Вадим говорил, что все женщины красивые.
Какой умник твой брат и тот еще соблазнитель, знает, что надо говорить.
– Вы меня подождете, я сейчас что-то принесу?
Я кивнула и посмотрела вслед мальчишке, который побежал в сторону корпуса. Тяжесть все еще не отпускала, обернулась и увидела, что на нас по-прежнему смотрят. Я не знаю, что чувствуют все эти дети. Как они вообще живут, улыбаются, чему радуются? Каждый сам по себе. Никаких иллюзий, розовых очков, никакого детства. Взрослые с момента, как остались одни. Даже этот малыш вроде и маленький, худенький, очень спокойный на вид, а в глазах столько боли и тоски, что в них смотреть стыдно.
Стыдно за нас взрослых, что не можем мир этот изменить настолько, чтоб в нем детей сирот не было. Ведь это с нами со всеми что-то не так. Мы позволяем, чтоб все это происходило в нашей стране. Содержим их, как бездомных зверей, чтоб еле-еле на еду хватало и на одежду. Комнаты, как тюремные бараки, и отношение соответствующее. Только дети не преступники, и они не виноваты в том, что взрослые их предали или ушли в мир иной. И всякие Раисы Федоровны говорят им с детства, что они не нужны никому и никто и никогда не придет за ними, а еще врать учат и лицемерить. Хотя не мне судить. Не я каждый день им носы вытираю, спать укладываю и каждому немного мама. Я вдруг представила нашу квартиру, и мне подумалось, что в той маленькой комнате, где мой кабинет, и кроватка поместилась бы, и шкаф маленький. О, боже! О чем я вообще думаю? Мне дочь надо на ноги ставить и... нет... нет... я не готова, какая из меня мать чужому ребенку. Я не смогу.
«Вот поэтому и есть сироты, потому что ты не смогла и другие не могут. Голову в песок и до свидания. Чужие дети – чужие проблемы. Всем наплевать, и ты такая же!».
– Тетя Оля, вот я принес.
Он запыхался, шапка съехала на бок, и лопоухое ухо торчит из-под него. Так умилительно торчит и смешно. На гнома похож. Он мне протянул ворох альбомных листов с рисунками. Я очень бережно их взяла и положила в сумочку.
– Только обязательно ему отдайте.
– Отдам прямо сегодня.
– Скажите, что я буду его ждать целую вечность. Пусть выздоравливает. Я никому не дам себя усыновить. Сбегу. Только его ждать буду.
Кивнула и сглотнула горький комок в горле, снова присела на корточки, шапку поправила, куртку застегнула, завязала шнурок на ботинке.
– А мне можно твои рисунки посмотреть?
Задумался, что-то на лице моем выискивает, и я даже не знаю что именно.
– Вы смеяться не будете? Я ужасно рисую. Учитель по рисованию говорит «как курица лапой».
– Нет. Не буду.
– Обещаете?
– Обещаю.
– Тогда смотрите.
Я конфеты в кармане нащупала и ему протянула. А он вдруг отшатнулся в сторону, словно я змею ему ядовитую предложила, и то на конфеты смотрит, то на меня.
– Ты что? Бери. Это для тебя.
Руку мою подбил, и конфеты в траву высыпались.
– Она всем их дает, – громко сказал, отчеканивая каждое слово, – этим, что смотреть на нас, как в зоопарк, приходят. Выбирают. Не хочу. Я не зверушка... я думал... думал... а вы мне наврали, да? Вы не знаете моего брата. Вы из этих усыновляльщиков!
И в глазах слезы сверкнули, губы поджались.
– Нет... нет-нет-нет. Она мне их дала, сказала, что это лучше, чем трансформер... лучше игрушки.
Он попятился назад.
– Стой... я, правда, от Вадима.
– Лгунья!
По щекам слезы текут, и я чувствую, как и мои слезами наполняются.
– Ну нет же. Это правда.
Он вдруг развернулся и побежал.
– Лёкааа, стой!
Побежала за ним и увидела, как он остановился. Догнала, споткнулась, упала одним коленом на асфальт. Больно. Точно содрала коленку и колготки порвала. Ну и плевать.
А мальчик вдруг меня обнял, и все... и я ужасно растерялась. Застыла в каком-то ступоре со слезами на глазах. И снова мысли о комнате моей вертятся, о том, что чужих детей не бывает. Я обняла Василька в ответ и зажмурилась.
– Я завтра приеду. Обязательно. А ты конфеты раздай. Я другие тебе привезу.
– Вы... вы приезжайте. Можно и без конфет. Мы их всегда выбрасываем.
И меня прорвало, я расплакалась так по-идиотски, тельце очень худое обнимаю и реву, как дура. И в голове мысли разные ворохом крутятся. С чего начинать и куда обращаться, с кем говорить... об усыновлении.
В машине рисунки его рассматривала. Такие забавные, смазанные, абстрактные, но везде угадываются две фигурки, держащиеся за руки.