Глава 2

Мы возвращались домой после отпуска. Миша капризничал в автокресле, требуя у папы телефон. Как обычно, он делал это, когда уставал или скучал. Папа отмахивался, а мама с улыбкой листала турбуклеты, уже мечтая о следующей поездке. А что я? Мне просто хотелось домой. Голоса девочек из чата звенели в голове: «Скорее приезжай!», «Сегодня гуляем до ночи!» Я представляла, как выбегаю из подъезда, обнимаю их, смеюсь, делясь впечатлениями. Как ночной воздух обнимет меня после долгой дороги. Сумерки сгущались за окном. Машины на трассе включали фары, и свет тянулся длинными полосами по мокрому асфальту. Дорога блестела от недавнего дождя, отражая свет фонарей. В салоне пахло морем. Солоноватый воздух смешивался с ванилью – вата с заправки всё ещё хранила аромат. Мы с Мишаней ели её вместе, смеялись, облизывая липкие пальцы. Сахар прилипал к одежде и щекам, и это казалось таким обыденным, таким настоящим… Тогда я думал, что это просто день. Один из многих. А потом… Резкий сигнал. Долгий, пронзительный. Толчок. Машину бросает в сторону. Ремень впивается в грудь. Глухой удар. Металл рвётся. Визг тормозов, шипение шин. Стекло разбивается. Я не успеваю закричать. Мир рушится. Грохот, крики, чья-то рука – или крик? Мама теряется в шуме. Кто-то кричит. Я? Кто-то другой? Не знаю. Боль приходит не сразу, но когда накрывает – словно цунами. Тьма обрушивается, и мир исчезает. Я прихожу в себя в тишине. Как будто выныриваю из пустоты, но тело чужое. Оно не слушается. Каждый вдох – через усилие. Открываю глаза – с трудом. Потолок – белый. Слепящий. Стерильный. Свет режет глаза, словно нож. В воздухе ощущается резкий запах медикаментов, медицинского спирта и химических реагентов. Попытка вдохнуть заканчивается кашлем – горло пересохло, как будто я глотнула песка. Боль вспыхивает, пронизывает изнутри. Хочется застонать, но даже этого не выходит. Чей-то голос рядом. Женский. Медсестра? Она говорит что-то, но слова – как сквозь воду. Размытые, далёкие. Мир плывёт. – Вы меня слышите? – интонация голоса становится более четкой и различимой. Чьи-то пальцы осторожно касаются моего запястья, ищут пульс. – Всё хорошо. Вы в больнице. В больнице… Попытка восстановить хронологию событий затруднена из-за интенсивной боли. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Фрагментарные образы воспоминаний всплывают в сознании: свет автомобильных фар, Мишаня, обращающийся к отцу с просьбой о телефоне, смех матери, просматривающей туристические буклеты в предвкушении следующего отпуска, дорожное движение, внезапно переходящее в темноту, звуковой сигнал, сопровождающийся ощутимым толчком. Крик. Мой? Страх накрывает мгновенно – острый, давящий, вырывающий воздух из груди. Открываю рот, пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо слов – лишь хриплый сдавленный звук. Медсестра замечает. Подходит быстро, но спокойно. – Тише. Не напрягайтесь. Вам пока нельзя говорить. Я сейчас позову врача. Она исчезает. Дверь мягко хлопает, оставляя меня в одиночестве. И тут вспоминаю. Удар. Как машину подбросило. Как ремень врезался в тело, будто хотел разорвать меня пополам. Как скрежетал металл, как трещали кости. А потом – тишина. Глухая, безмолвная, как могила. Она окутывает меня со всех сторон, проникает в каждую клеточку тела. Попыталась пошевелиться, но каждый мускул отзывается резкой болью, словно внутри меня натянуты тысячи невидимых струн, которые рвутся при малейшем движении. Любое прикосновение – это пытка. Я с трудом поворачиваю голову, и шея отзывается мучительной болью. Боковым зрением замечаю капельницу, мигающие приборы и экран, на котором мелькают какие-то цифры. Что со мной произошло? Где мои родители? Где Мишаня? Мелкая дрожь начинает сотрясать тело. Нет, это просто сон. Сейчас я проснусь. Наступит утро. Мама будет ворчать из-за разбросанных вещей. Мишаня хлопнет дверцей холодильника. Папа сварит свой фирменный кофе, который пахнет так, что у меня сразу улучшается настроение. Но свет слишком яркий. Боль слишком настоящая. Тишина слишком невыносимая. Я понимаю, что это не сон. Это реальность. И она гораздо страшнее любого кошмара. В абсолютной тишине, нарушаемой лишь жужжанием аппаратуры, осознаю: я одна. Меня знобит, но не от холода. В груди разрастается тугой, обжигающий комок. Что-то внутри сжимается, пытаясь вытеснить мысль, которая не хочет облекаться в слова. Нет, этого не может быть. Я хочу снова погрузиться в забытье, спрятаться, исчезнуть в темноте. Лишь бы не чувствовать этот липкий, удушающий страх. Но шаги за дверью заставляют меня вздрогнуть. Щелчок замка, скрип, тихий. Я поворачиваю голову и вижу её. Тётя Арина стоит на пороге. Её лицо кажется чужим, постаревшим. В глазах краснота, под ними – темные круги, волосы собраны небрежно, как будто она не спала несколько дней. Она стоит, смотрит на меня, и я понимаю: она не знает, с чего начать. Не знает, как подобрать слова. Но мне не нужны слова. Я знала это с первого мгновения, как открыла глаза здесь, в этой палате. Но увидеть её в таком состоянии – это окончательное подтверждение. – Мира… – её голос срывается. Она делает шаг вперёд, но я отворачиваюсь. Если она дотронется до меня, я не выдержу. – Мне жаль… – шепчет она почти неслышно. . Я закрываю глаза, и мир рассыпается на тысячи осколков. Мама больше не будет ругать меня за разбросанные вещи. Папа не спросит с усмешкой: «Ну что, шкода, опять дурачишься?» Мишаня не попросит телефон, не уткнётся в папино плечо, не закричит от восторга, увидев машину с мороженым. Их больше нет. Боль разрывает меня изнутри, но я не плачу. Смотрю в потолок – белый, стерильный, пустой. В голове звучит лишь одно: что теперь? Тётя Арина садится рядом, но я избегаю её взгляда. Не могу. Если встречусь с ним – придётся признать реальность, а я ещё не готова. Но тишина не длится вечно. – Почему? – голос звучит сипло, почти безжизненно, но она слышит. – Мираслава… – её тяжёлый вздох, как удар в сердце. Она садится рядом, её лицо – усталое, осунувшееся, глаза красные от слёз. Она плакала. Много. – Почему я жива, а они нет? Тётя закрывает глаза, её плечи дрожат. – Это была авария. Гонки. Оборотни неслись по трассе, как безумные. Ваша машина оказалась у них на пути. Меня охватывает трепет, будто ледяные руки касаются моего сердца. Я не могу поверить в это. Не могу смириться с реальностью. Но истина обрушивается на меня, как удар молота. Они больше не придут. Никогда. – Они выжили? – Мой голос звучит чуждо. Он дрожит, но в нём нет слёз – только холодная, беспросветная ярость. Тётя молчит, и это молчание страшнее любых слов. Я вижу, как её пальцы нервно сплетаются, как она смотрит куда-то вдаль, избегая моего взгляда. – Да, – наконец выдавливает она, и её голос звучит так, словно она говорит через силу. Мир вокруг меня рушится. Я цепляюсь за простыню, словно это может удержать меня от падения в бездну. Пальцы сжимаются так сильно, что костяшки белеют, а ногти впиваются в кожу. – Суд… – Она сглатывает, и её горло судорожно дёргается. – Суд ещё идёт. Моргаю, пытаясь осознать её слова. В голове словно туман, но я всё равно смотрю на неё, не веря своим ушам. – Как это «идёт»? – мой голос звучит хрипло, почти шёпотом, но в нём всё равно слышна сталь. Она отводит глаза, и в её взгляде я вижу боль, смешанную с отчаянием. – Они из сильных семей. Наследники. Их защищают. Взгляд цепляется за экран телевизора, который стоит в углу комнаты. Я даже не помню, когда он появился здесь, но сейчас я вижу его отчётливо. На экране мелькает бегущая строка, и я читаю: «Скандальное дело о смертельных гонках: виновные до сих пор на свободе.» «Сын главы стаи пум требует прекратить процесс.» «Оборотни против закона: удастся ли наказать виновных?» Холод сковывает меня изнутри. Я чувствую, как кровь стынет в жилах, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью. – Они даже не в тюрьме? – выдавливаю я, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Под стражей, – отвечает тётя, но её голос звучит так, будто она сама не верит в то, что говорит. – Домашней. Их семьи делают всё, чтобы вытащить их, Мира. Вытащить. Оправдать. Эти слова эхом отдаются в моей голове, словно молот, бьющий по наковальне. Меня трясёт. Я чувствую, как внутри меня поднимается волна гнева, которая грозит захлестнуть всё вокруг. Я потеряла всё – свою семью, свою жизнь, свою веру в справедливость. А они… они просто сидят в своих домах и ждут, когда всё уляжется. – Они не должны уйти от наказания, – голос звучит неожиданно ровно, спокойно, но в нём чувствуется угроза. – Они не должны уйти просто так. Тётя смотрит на меня с болью, но я вижу, что она понимает: я не отступлю. Закон для них не существует. Для меня он тоже не существует, пока они остаются безнаказанными. – Закон разберётся… – тихо произносит она, но я уже знаю, что это ложь. Закон – это лишь инструмент в их руках, и он никогда не будет работать против них.