Глава 27

Медведь недоволен. Ворчит. Не отпускает. Хочет остаться. Хочет быть рядом. Не останавливаюсь у дверей. Не поворачиваю головы. Хотя чувствую её. Её запах всё ещё на коже, в лёгких. Слишком живой, слишком родной. Она не спит. Я знаю это, даже не глядя. Оборотни чувствуют. Малышка притворяется, будто отдыхает, но я слышу, как бьётся её сердце. Не так, как у спящей. По-другому. Зверь внутри царапает медленно, хрипло. Рычит: «Останься». Никто, кроме меня, не разберётся с этим. Работа не ждёт. Я не из тех, кто сдаётся, когда становится тяжело. Выхожу на улицу. Холодный сквозняк тут же врезается в лицо, выдувая остатки тепла. Надеюсь, она поспит. Ей это нужно. Организм на пределе. Хотя… с этими двумя? Скрестив руки, замираю на ступенях и слушаю приглушённые голоса за спиной. Глеб и Артём – взрослые, закалённые бойцы. Те, кто ходил в бой стаей и видел смерть вблизи. Рядом с ней они вели себя так, будто забыли, кто они есть. Словно котята или щенки, потерявшие нюх. Если бы у них были хвосты, они бы уже вовсю виляли ими. Я сдержанно усмехнулся, но внутри меня что-то сжалось. Ревнивый медведь царапал грудную клетку, но пока не рвался наружу. «Тихо, медведь, не рычи, – сказал я себе. – Рядом с ней свои, не тронут». Телефон в моей руке вздрогнул, выдёргивая меня из мыслей. Маленький прямоугольник пластика и металла казался то спасением, то новой удавкой, затянутой незаметно, но намертво. – Буров, – раздался голос Дорохова, холодный и прямой, как лёд под кожу. – У нас находка. Геолокация уже у тебя. – Что именно? – спросил глухо, хотя внутри всё сжалось. – Упаковка, остатки. Всё указывает на тот же состав. Свежесть. Либо только что варили, либо не успели подчистить. Сел в машину и передал телефон Илье. Он молча принял его и сразу проложил маршрут. Даже не спросил, почему так срочно. Он понимал – если звонит Дорохов, дело серьёзное. Двигатель зарычал, словно зверь проснулся. Дом был именно таким, как я и ожидал – заброшенный, с провалившейся крышей и пустыми оконными проёмами. Трава вокруг была выжжена, а на ступенях виднелись примятые, свежие следы. Внутри царили грязь, пыль и запах химии. Воздух пропитался резким, приторным запахом амфетамина, но под ним скрывалось нечто иное, чуждое и опасное. Яркий свет выхватил людей – моих ребят и людей Станислава. Волки у периметра, внутри – бойцы, криминалисты и химик в перчатках. Дорохов раздавал команды, говорил мало, двигался быстро. Каждый шаг отзывался хрустом мусора в тишине. Прохожу внутрь, и слева замечаю стол с разбросанными остатками порошка, стеклом, ватой и резиной – всё выглядит так, будто здесь только что работали. – Их спугнули, – говорит Дорохов, не глядя на меня. – Тут были не больше часа назад. – Или ушли сами, – отвечаю, глядя на брошенный шприц. Принято. Заменим Ларису другим персонажем – например, фельдшером от группы Станислава или одним из тихих, но толковых экспертов, чтобы не отвлекать Ларису от медцентра и Мираславы. – Возможно. – Как она? – Дорохов смотрит внимательно, слишком внимательно. Знает, что спрашивает не просто так. – Справится, – коротко. – Не сейчас. Оборвал. Жёстко. Без объяснений. Не хочу, чтобы вокруг знали. Не хочу взглядов, шёпотов, разговоров в курилках и под нос. С тех пор как попробовал её кровь, всё изменилось. Привязка стала не просто сильнее, а личной. Вкус её боли остался под языком, а память о ней жгла изнутри. Я стиснул зубы и старался дышать через нос, чтобы не сорваться. Нельзя было терять контроль здесь. В воздухе витал густой запах химии, пропитанный чем-то мертвым. Не резкой, быстрой смертью, а медленной, грязной, растянутой до предела. Слева в комнате копался Никитин – эксперт Станислава. Он был молчаливым и сосредоточенным, его внимание было приковано только к уликам. Никитин работал в перчатках и маске, освещая место фонариком. Он даже не здоровается – сразу кивает на металлический поддон. – Тут не только варили, – бросает он тихо. – Тут что-то испытывали. – На ком? – Пока не знаю. Но кровь на стене – свежая. Слой под ней старый. Это не первая партия. Медведь внутри напрягается, чувствуя угрозу – кто-то испытывал этот яд не на случайных жертвах, а прямо на нас, на оборотнях. Это уже не просто грязная торговля – это прицельное, продуманное уничтожение. Я вхожу глубже в дом, и с каждым шагом запах становится тяжелее, гуще, будто сама смерть просочилась в стены. География крови, угол пятен, мусор в углу – всё говорит о спешке. Место ещё тёплое, как будто за дверью только что кто-то вышел. Они были здесь совсем недавно – почти чувствую их след в воздухе. Телефон вибрирует в кармане – вызов без имени, номер не определён. Странно. Эти линии защищены. Такие просто так не пробиваются. Прижимаю трубку к уху, не говоря ни слова. – Буров, – тишина после имени тянется слишком долго. Голос мужской. Спокойный. Скользкий. – Ну, здравствуй, судья. Что-то в тоне цепляет. Знакомо. Не лицо – голос. Как будто тень из прошлого заговорила. – Узнал? – продолжает он. – Нет… Вижу, что нет. Ничего. Это даже забавно. Я молчу. Слушаю. Внутри уже поднимается медведь, медленно, тяжело. – А я вот смотрю… Ты снова вернулся. К девочке. – Не маловата ли она для тебя, Буров? – голос в трубке скользкий, с ядовитой усмешкой. – Совсем ещё девчонка. Молчу. – Интересно, как она наркотик воспримет… – продолжает, будто проверяет границы дозволенного. – Говорят, если колоть по чуть-чуть, особенно таким, как она… становятся очень послушными. Пальцы медленно сжимаются в кулак. Не дышу. Не двигаюсь. Медведь внутри напрягся, выпрямился, но я держу его на цепи. Пока. – Ошибаешься, – тихо говорю. Голос ровный. Холодный. Смертельный. – Ты ведь всегда любил верить, что всё под контролем. – в трубке усмешка. – А зря. – Кто ты? Смех в трубке – тихий, мерзкий, без искренности. – Думай. Вспоминай. Ты же умный. Судья. А пока – береги её.