Глава 3 · В подземельях кастелло

Джаккомо вел ее все ниже и ниже по винтовой лестнице, уходящей, казалось, в глубь земли. Одной рукой он держал латунный подсвечник с единственной свечой, отбрасывающей тревожные тени на сырые холодные стены, второй периодически осторожно подхватывал ее за руку, чтобы не поскользнулась и не упала. Потертые скользкие ступени кольцами змеились под ногами. Затхлый сырой воздух забивался в легкие, не давая дышать полной грудью, оседал кисловатым привкусом тлена и запустения на языке.

Темницы кастелло использовались нечасто: все преступники и ожидающие Суда Старейшин содержались под резиденцией Верховного мага рядом с центральным собором. Целая сеть катакомб, жуткий муравейник, наполненный болью и страхом. Лучиана никогда там не бывала, но часто ловила обрывки разговоров, видела записи на столе у отца, слышала скупые, лишенные эмоций отчеты Джаккомо, когда он возвращался из долгих поездок, во время которых мать была бледнее обычного и отменяла все развлечения.

Лучиана боялась, что Джаккомо поведет ее туда, но они шли знакомым путем. В пустующих подземельях замка они часто играли детьми, сбегая сюда от присмотра нянек и учителей. Тогда этот жуткий спуск казался веселым, щекочущим воображение приключением. Сейчас же она дрожала и цеплялась за руку брата, кусая губы, чтобы снова не разрыдаться.

Они остановились у небольшой, окованной железом двери, и Джаккомо выпустил ее руку, чтобы с силой постучать тяжелым кольцом ручки. От грохота Лучиана содрогнулась всем телом и обняла себя руками, чтобы хоть как-то сохранять тепло и скрыть предательскую дрожь.

Дверь открылась не сразу. Мерзнущей Лучиане показалось, что прошла вечность, пока они стояли там, но она радовалась этой отсрочке. Ей хотелось столько всего сказать брату, однако она молчала, глядя, как он хмурится, что-то обдумывая.

Дверь скрипнула, приоткрываясь.

– Синьор! – Молодой юноша в военной форме цветов отцовского герба почтительно склонился, скользнул любопытным взглядом по Лучиане и поспешно отвел взгляд. – Синьора.

Лучиана горько усмехнулась.

– Клето, ты сегодня один? – небрежно поинтересовался Джаккомо, подталкивая Лучиану вперед.

– Да, милорд. – Клето поспешно отступил внутрь, его уши смешно заалели, и в другое время Лучиана непременно бы нашла для него доброе слово или веселую шутку; молодой воин отца явно терялся перед ней.

– Дай мне ключи от камер, – приказал Джаккомо, повелительно протягивая руку.

Лучиана поежилась от этого уверенного резкого жеста – так он ей напомнил движения отца. С ней брат вел себя совсем иначе, а здесь в этой маленькой, каменной комнатке, где было душно от чада факелов, пахло кисловатым вином и затхлым помещением, он был герцогом, наследником своего отца. Сильным магом. Возможно, здесь, в подземельях, он был даже сильнее отца, потому что сама земля и эти каменные стены откликались на его магию.

Лучиана неожиданно ощутила что-то. Словно обострились чувства, и громада камней, все эти стены вокруг и земля на много сотен километров внизу, под ногами откликнулись, наделили ее силой. Она даже протянула руку, потому что хотелось поймать, уложить в ладони эту мощь, но тяжело звякнула связка ключей разных форм и размеров на металлическом кольце. И брат, оставив свечу на столе, перехватил ее за запястье и потянул за собой в узкую каменную арку.

Они очутились в длинном коридоре, разбитом на узкие, забранные решетками закутки. Факел горел только один, у самого начала. Пламя трещало и давало слишком мало света. Джаккомо бросил взгляд через плечо, жестом показывая Клето, что нет нужды следовать за ними. Стражнику явно было любопытно, но он, мгновенно повинуясь, перестал маячить в арке.

Джаккомо же пошел дальше, вглубь коридора, все так же удерживая Лучиану за запястье. Коридор неожиданно изломился под прямым углом и открылся точно такой же, только вполовину короче и оканчивающийся лестницей, ведущей вниз.

Здесь было всего три камеры, Лучиана успела посчитать, прежде чем Джаккомо загремел ключами и открыл среднюю.

– Прошу, – с шутовским поклоном сказал он, но лицо оставалось мрачным, а глаза не смеялись.

Лучиана вошла в камеру длиной в пять-шесть ее шагов, а шириной и того меньше. Кучка соломы на полу, цепи, свисающие со стены, и серый стылый камень.

– Джаккомо… – начала было она, но брат приложил палец к ее губам и сказал громко:

– Здесь ты пробудешь до суда. Моли стихии, чтобы Старейшины просто отправили тебя в изгнание.

Лучиана отшатнулась. После всех событий этого дня она не сразу поняла, что Джаккомо разыгрывает представление для единственного охранника этих подземелий.

– Я поговорю с теми из Старейшин, кто лоялен ко мне, – понизив голос, торопливо проговорил Джаккомо. – Твоей жизни ничего не угрожает, Лучик. Представь, что мы просто играем в подземельях.

Брат нежно обхватил ладонью ее щеку и коснулся лбом ее лба. Лучиана всхлипнула и обняла его трясущимися руками, сдерживая рыдания: не стоит тревожить его еще сильнее.

– Ты вся дрожишь… – Джаккомо порывисто сорвал с себя тяжелый, подбитый мягким кроличьим мехом плащ и накинул его на плечи Лучианы. – Держись, Лучик. Все будет хорошо, я обещаю.

– Но отец…

– С ним я тоже поговорю.

Решетка захлопнулась с таким оглушительным лязгом, что Лучиана едва не закрыла уши руками. Эхо насмешливо подхватило и, словно издеваясь над ее бедой, многократно повторило звук опускающегося засова и закрывающегося замка.

Джаккомо бросил на нее последний взгляд, даже не стараясь обмануть улыбкой, и ушел, оставив одну в стылом полумраке.

Она стояла у решетки, прислушиваясь к удаляющимся шагам брата, кутаясь в его слишком большой для нее плащ – оглушенная и опустошенная. Эхо коридора донесло до нее невнятные голоса брата и Клето, и все стихло. Остался только слишком громкий в этой тишине звук ее дыхания. Даже сердце билось ровно и спокойно. Не гудела в ушах кровь. Лучиана опустилась прямо на холодный пол и только теперь разрыдалась по-настоящему.

* * *

Лучиана думала, что не сможет заснуть на полу, тем более на отсыревшей, неприятно пахнущей соломе, и проведет ночь, терзаясь мыслями, но волнения прошедшего дня сделали свое дело. Устав прислушиваться и выдумывать самые страшные варианты развития событий, она кое-как устроилась подальше от стылой стены и завернулась в теплый плащ брата. Знакомый горьковатый запах трав и ветра окутал ее, и, уткнувшись носом в мягкий кроличий мех, Лучиана моментально заснула. Ей не снилось никаких снов, и даже снующие мыши не потревожили ее покой: их больше привлекали остатки ужина Клето, чем свернувшаяся в комочек девушка.

Проснулась она от скрежета выдвигаемого засова, испуганно дернулась и едва не простонала от ломкой боли во всем теле. Сон на каменном полу явно не пошел на пользу.

– Buongiorno[8], синьора. – Клето протягивал ломоть хлеба и простую кружку, кажется, жестяную.

Моргая от трепещущего света факелов, Лучиана не смогла точно разобрать. Потерянная после сна она нашла в себе силы кивнуть и молча забрала кружку и хлеб.

– Если что-то понадобится, синьора… – Клето неловко потоптался, отводя взгляд. – Не положено… Но вы ведь синьора. Вы покричите, и я приду. Здесь хорошо слышно.

Он бросил на нее быстрый и смущенный взгляд, который в любое другое время ее бы позабавил.

– С-спасибо, – прошептала она, боясь, что ей изменит голос и она позорно, недостойно своему статусу разрыдается.

Хотя какой теперь у нее статус, если ее ждет Суд Старейшин и родной отец считает ее ведьминским отродьем? Проклятая магия! Лучше бы она вовсе была ее лишена.

– Я вам тут еще принес. – Клето сделал маленький осторожный шаг вперед и протянул ей какую-то тряпицу, с которой капала на пол вода. – Не положено, но я подумал, что вы захотите умыться.

Лучиана прерывисто вздохнула, потому что в горле застряло что-то колкое, мешающее нормально дышать, а глаза предательски защипало. Она сжала кружку посильнее, руки задрожали, а проливать воду не хотелось – в горле было сухо.

Хотелось, чтобы этот молодой мужчина – смешной и нескладный, совсем не похожий на тех велеречивых синьоров и их сыновей, с которыми она пересекалась на балах и приемах, – скорее ушел и не видел ее такой. Никто, кроме няньки и служанок, не видел ее с утра с тех пор, как отец позволил ей переехать из детской в собственные покои. Даже Джованни перестал забегать к ней до завтрака, пока она еще нежилась в кровати. Застав его как-то рано утром в ее комнатах, мать сурово выговорила, что не стоит синьору вламываться в спальню к молодой девушке. Даже если она его сестра.

И теперь, хотя Лучиана была полностью одета, она чувствовала себя очень уязвимой.

– Ох, что же это я. Сейчас. Простите, синьора, я не подумал. Вы же к такому не привычны…

Он осекся и взглянул на нее испуганно, словно она могла рассердиться. Лучиана же дрожала и смаргивала слезы.

Как так случилось, что она проснулась в этом каменном мешке, а не в своей уютной спальне? Почему из-за какого-то дурацкого ритуала, когда она даже не понимала, что делает, и уж точно не пыталась причинить кому-то вред, ее заперли здесь, словно опасного преступника? В чем она провинилась?

– Сейчас, сейчас. – Клето забрал из ее дрожащих пальцев кружку, аккуратно поставил прямо на пол и положил сверху ломоть хлеба.

А потом протянул тряпицу.

– Она чистая, правда, – смущенно добавил он. – Я бы принес воды… но не положено. Да и лить пришлось бы прямо на пол…

– Я… – Лучиана с трудом проглотила комок в горле, – спасибо. Можно я…

О стихии! Будет еще более неловко, если она попросит его уйти? Она же не будет умываться при нем.

Клето оказался сообразительным, его уши покраснели так сильно, что это было заметно даже в слабом факельном освещении, но зато он кивнул и поспешно ретировался. Не настолько, впрочем, поспешно, чтобы забыть запереть на замок решетчатую дверь.

Когда хлеб был съеден, а вода выпита и Лучиана кое-как обтерла наверняка опухшее от слез лицо, подрагивая от холода мокрой тряпицы, вновь раздались шаги. Эхо действительно было сильным, и только сейчас Лучиана подумала, что вероятно, Клето вчера слышал ее рыдания. Она уже собиралась поблагодарить его за участие, когда перед решеткой оказался тот, кого она совершенно не ожидала увидеть.

– Отец. – Она поспешно склонила голову и слегка присела в привычном полупоклоне, которым всегда его приветствовала, и только потом осмелилась взглянуть в его лицо.

Он выглядел так же, как и всегда, – только симара была незнакомая, наверное новая, с темным, мягким даже на вид мехом на груди и на плечах, рыжевато поблескивающим в дрожащем свете факелов.

Он смотрел на нее молча, тяжелым взглядом, и было сложно разобрать из-за теней и трепещущего света хмурится ли он, недоволен или просто задумался.

– Сегодня утром собирался Совет Старейшин, – бесцветно произнес он, отводя взгляд в сторону, словно не мог даже смотреть на нее.

Утром Лучиана неожиданно осознала, что даже не знает, который час. Как высоко солнце поднялось над терракотовыми крышами Рима? В тени ли от моста та часть Тибра, что видна из окон ее спальни, или разбрасывает золотые искры солнца по каменной кладке стены кастелло, уходящей прямо в воду? И вышло ли вообще солнце или день ненастный и ветреный?

Отец снова молчал, словно принимал какое-то решение. И у Лучианы вспыхнула робкая надежда, что сейчас он ее выпустит. Скажет, что все произошедшее – странное, нелепое стечение обстоятельств и страшная ошибка. И что все станет как прежде. И вот сейчас он отдаст приказ Клето открыть решетку, и она вернется в свои комнаты.

– Мнения Совета Старейшин разделились, – наконец произнес отец. – Часть из них считает, что стоит просто изгнать тебя из города, а лучше попробовать выдать замуж, как и планировалось, за Паскари. Глупый план.

Лучиана стиснула пальцы, потому что сказанное было совсем не похоже на то, на что она уже робко начала было надеяться.

– Другая половина считает, что подобная магия чрезвычайно опасна. – Отец смотрел все так же безучастно. – Я склонен согласится с ними, но…

Лучиана молчала, потому что голос совершенно точно бы ее подвел. Она знала, что стоит за этим «но». Честь семьи, их доброе имя, положение в обществе. Статус отца как Верховного мага.

Он ненавидел магов, которые могли черпать любой из видов магии и вкладывать в предметы, считал это ересью. И вся его семья, она сама, весь город и все герцогства, которые находились под влиянием могущественного во всех смыслах Верховного мага – Галеацио Паццо, – только поддерживали его в этом мнении. Она сама молчаливо стояла на балконе кастелло и безучастно смотрела на пламя, подбиравшееся к осужденным за то, что во время ритуала, пусть и неосознанно, совершила сама. Она даже не могла зажать уши руками и отвернуться, потому что это бы означало, что она предает их род, не разделяет мнения главы. Из них всех только Джаккомо имел смелость, или, как она часто сама считала, глупость, – говорить, что это неправильно.

Удивительно ли сейчас, что отец готов сделать то же самое с ней? После того как они все столько раз поддерживали его взгляды?

– Отец, – начала было она, даже не зная, что хочет сказать, потому что понимала, что он не услышит ее, не услышит ни одного из доводов, которые теперь казались такими логичными и правильными, потому что на кону стояла ее собственная жизнь.

Он остановил ее одним едва заметным мановением руки. Пламя факелов вспыхнуло и потянулось к потолку – жаркое, горячее и непримиримое – воплощение сущности ее отца. Он сам был таким же – непримиримым и жестоким.

– Я приму решение до заката солнца, – уронил он тяжело, но Лучиана не видела сомнений на его лице.

Он уже знал, что решил, его останавливали лишь последствия, которые его решение навлечет на род Паццо. Род, к которому ей так не повезло принадлежать.

* * *

– Он ее приговорит. – Симонетта лихорадочно ходила по своим покоям, заламывая тонкие руки. – Джаккомо, ты же знаешь! Мы должны что-то сделать!

Домашняя симара насыщенного серо-серебристого, почти стального цвета тревожно разлеталась от ее шагов.

Служанок Симонетта отослала еще четверть часа назад, как только на пороге появился Джаккомо – мрачный, под стать дню за мелкими, ромбовидными стеклышками окон. Рим хмурился тучами, небо потяжелело и давило на город.

– Мама, per favore[9], успокойся. – Джаккомо пришлось встать на ее пути и, мягко направляя, усадить в изящное кресло у окна. – Мы дождемся решения Совета и не будем торопиться.

– Я не хочу смотреть, как ее сожгут на площади, словно преступницу! – Симонетта попробовала было вскочить, – когда она нервничала, раскрывалась порывистость ее натуры, то, что она тщательно скрывала от посторонних глаз, то, что диктовала ей ее магия, – но Джаккомо мягко удержал.

– Ее не сожгут, – успокаивающе проговорил он.

– Будто ты не знаешь своего отца! Что лучина – вспыхивает, а потом думает.

– Мама, это была именно что вспышка. Ты думаешь он позволит, чтобы кто-то узнал о произошедшем? Лучиана не пострадает.

– Весь город был в Соборе во время ритуала! А кто не был, тому уже рассказали. Слухи в Риме расползаются быстрее, чем вспышки чумы летом.

Джаккомо отошел к окну, выглядывая, отмечая, что стража сменилась, и, сложив руки на груди, сказал, понизив голос:

– Они обсуждали брак Лучианы с Паскари. Половина голосов Совета за то, чтобы выдать Лучиану замуж, как и планировалось.

– Не может быть, – покачала головой Симонетта.

Рубиновые серьги качнулись в ушах, подчеркивая белизну ее безупречной шеи; даже трое родов и несколько неудачных беременностей не оставили следа на прекрасной Симонетте. Она, как и все женщины полуострова, не могла в полной мере использовать свою магию. Девушек не обучали, в отличие от наследников, пользоваться магией. Так – легкие простые заклинания, ничего серьезного. Но магия продлевала жизнь, давала молодость. И это было единственным, что оставалось доступным для женщин. Не везде, где-то нравы были свободнее, но в Риме вся власть была у Верховного мага. И его сторонников.

Их женам надлежало служить украшением и рожать наследников, укреплять власть мужей и рода, куда они входили после свадьбы. Контролировать свой дар и передавать его наследникам.

Лучиане же передавать было нечего. Ее дар был другим, и это вызывало в Симонетте не только сильную тревогу, но и гордость. Симонетта была из рода Боскони, а они иначе смотрели на мир и то, кому положено колдовать, а кому нет. В роду Симонетты быть артефактором – значило держать в своих ладонях власть. И теперь Симонетта, кроткая и нежная Симонетта, так умело успокаивающая вспышки гнева мужа, надеялась, что ростки знаний, которые она тайком передавала своим детям, прорастут и сделают этот мир лучше.

Но Лучиана! Она не хотела, чтобы что-то случилось с ее Лучиком.

– Даже если Галеацио сможет все замять в Риме, старый Паскари сразу поймет, что Лучиана – не просто маг, а артефактор, – сказала Симонетта, тревожно постукивая кончиками пальцев по позолоченному подлокотнику. – А что твой друг?

Джаккомо недовольно поморщился:

– Сойтись с Якопо ему не удалось. Он прислал гонца с письмом, где сообщил только, что расскажет все лично. Возможно, он уже в Риме, и скоро мы получим вести.

– Джаккомо… – Симонетта поднялась и прошлась по комнате, но в ее движениях уже не было ломкой тревожности, она задумалась и кусала подкрашенные красным соком губы – привычка, которая вызвала невольную улыбку у Джаккомо: точно так же делала Лучиана, когда планировала очередную каверзу, которую ему бы пришлось скрывать от отца. – Твой друг… Он же из Флоренции?

Джаккомо кивнул, начиная понимать, что задумала мать, и она подтвердила его догадки.

– И он в Риме сейчас или будет очень скоро. И он благородный…

– Ну тут я бы не поручился, – хмыкнул Джаккомо, и Симонетта совсем не аристократично закатила глаза.

– Невинность – это меньшее, что нас волнует сейчас. Костер, Джаккомо! Костер!

– Скорее яд. Или, может быть, удавка. Или брак с Паскари.

Симоннета замерла на середине движения, застыла, словно прекрасная статуя из тех, что так нравилось коллекционировать ее мужу.

– Конечно. Несчастный случай, верно? А потом приспущенные флаги, печальная траурная процессия, и род Паццо скорбит.

Джаккомо издал звук, которым не то выразил согласие, не то отвращение от такого исхода.

– Не хочется верить, что Галеаццо способен на подобное… Но тогда наш план тем более сработает. Галеацио, конечно, организует погоню. Может быть, что-то будет подозревать, но уверена, что я смогу его отвлечь.

Симонетта остановилась спиной к окну, и неожиданно выглянувшее солнце золотым ореолом подсветило всю ее фигуру. О да, его мать могла отвлечь кого угодно, но все же была верна только его отцу, в этом Джаккомо не сомневался.

– Во Флоренции она будет в безопасности, Джаккомо, – глаза матери сияли. – А потом мы что-нибудь придумаем.