Глава двенадцатая

Утро навалилось на меня тяжестью. Ночь без мужа оказалась сложным испытанием. Вечер прошел в заботах, опять же, отмыть Лапку было делом нелегким, хотя кот вел себя прилично и лишь изредка порывался сбежать из таза. Но потом, засыпая в одиночку на кровати, я чувствовала себя странно.

Я привыкла к Гейсу. Всего три года, а я привыкла к нему так сильно — просыпаться с ним, видеть его, разговаривать... И мне ни на секунду не казалось, что я потеряла себя или растворилась в муже. Просто к хорошему привыкаешь. Он становится естественным, как дышать.

И теперь, когда Гейс не просто уехал по делам, а попал в больницу, засыпать, не зная, как он и что с ним, было тяжело. Сон долго не шел ко мне, а потом опустился каменной плитой и придавил к кровати.

Просыпалась я так же тяжело. Влажные от слез глаза не хотелось открывать. К тому же снилась какая-то муть, обрывки из давно забытого прошлого, о котором я не разрешала себе даже на секунду задумываться, и картины с места аварии. Это естественно, когда сталкиваешься с новыми потрясениями, мучиться от давно забытых старых. Я кое-как раскрыла слипшиеся глаза: оказалось, что ночью я переползла на половину Гейса, скомкала одеяло и обняла его руками и ногами.

Осталось всего полдня — и я смогу посетить мужа. Утренние часы заняты процедурами, и мне в Госпитале делать будет нечего. Да и работу никто не отменял. Вчера я бросила свою школу впопыхах: не отменила занятия, не проверила расписание и не отдала распоряжений секретарю и заместителю по учебе.

Надо вставать. Все равно никуда от мыслей и беспокойства не деться.

Правда, оторвать голову от подушки вдруг было слишком тяжело, словно мне на голову положили все заботы этого мира. Но вдруг «заботы» зашевелились, и перед моими глазами свесился рыжий хвост. Я протянула руку и нащупала кота, который облюбовал подушку Гейса и мою голову.

— Ла-а-апка, — простонала я, отползая в сторону из-под кота. Он казался легким, только когда на руках держишь. И то после пяти минут хотелось опустить шерстистый ком на пол.

Лапка не особо обратил внимание, что голова, на которую он сел, исчезла. Только приоткрыл глаз, убеждаясь, что я никуда не делать.

— Охраняешь? — я поскребла кота по подбородку.

Лапка чихнул и широко зевнул. Так и хотелось сунуть палец в раззявленную пасть. Кот бы меня вряд ли укусил, но шевелиться мне было лень. Разве что подтянуть к себе кота и сжать сильно-сильно, возможно, чуть пострадать, уткнувшись ему в толстую шкуру на холке.

— Спасибо, что вернулся, — прошептала я и отпустила Лапку на свободу. Тот, конечно, принялся отряхиваться и вылизываться: еще бы, хозяйка всю красоту растрепала. Но потом вопросительно позвал:

— Ма-ма-а-а-у! — вытягиваясь мордой вверх, заглядывая мне в лицо.

— Все хорошо, я справлюсь, — пообещала я ему и встала с кровати. У меня было немало дел.

Уже в зелфоре на пути к школе благородных мефрау я перебирала воспоминания и так или иначе натыкалась на фразу королевского стража о наорцах. Пять лет как перемирие, но пяти лет мало, чтобы забылось десятилетие военного положения на границе, убийства и траур по королевской семье. Зачем их вообще пригласили?..

За размышлениями я и не заметила, как зелфор остановился у школы. Джерри открыл мне дверь и почтительно склонился. Я выпорхнула наружу, расправляя складки платья и придерживая широкую плоскую сумку с бумагами локтем. Сегодня я была больше похожа на герцогиню. Легкая газовая вуаль скрывала покрасневшие за ночь глаза. На лице не должно было быть ни грамма растерянности или горя. Я слегка улыбалась, так, держала уголки губ приподнятыми, и эта непроницаемая маска отлично сбивала с толка тех, кто жадно пытался увидеть мой страх, растерянность или горе.

Сегодня мне предстояли рабочие встречи с родителями учениц, и я была уверена, что на меня посыплются слова сожаления и потоки жалостливого восхищения, приправленные жадным интересом. Люди же любят приобщиться к чужой беде. Впрочем, для меня самый ужасный момент был уже в прошлом. Гейс выздоравливал, расследование шло, пусть и без меня. Возможная опасность не давала мне покоя, но стоило ли лезть туда, где меня не ждали? Все-таки у меня было теперь что терять и о ком и о чем заботиться.

— Ваша светлость, с возвращением, — склонился на пороге моего кабинета манеер Барент. Он буквально на секунду заглянул в секретарскую и уже с бумагами направился к моему столу. А я, пока секретарь готовился к отчету, подошла к зеркалу и сняла шляпку с вуалью. Опухлость почти сошла, хотя легкий розовый оттенок на веках еще присутствовал.

Гейс все равно заметит. А если и не заметит, то почувствует. Он всегда понимал, когда я расстроена и, Небесная дева упаси, плакала где-то в одиночестве. По мнению моего мужа, его жена рыдать должна только в его объятьях, утирая покрасневший нос о его рубашку, а после по-домашнему сопеть ему на ухо.

Что сказать, Гейс порой открывался для меня с новой стороны, и некоторые вещи, которые казались ему романтичными, фактически такими не были. Но это мне тоже нравилось в нем.

— Кто у нас сегодня первый на очереди? — я упала в жесткое директорское кресло и попыталась сосредоточиться на бумагах.

— Виконт Эйскенс, касательно своей дочери мефрау Хелен. Мефрау завтра будет первый день на занятиях.

— Хорошо. Заявление на поступление и договор об обучении мне на стол. Письменный прибор виконту подашь сразу же. Пусть заполняет своей рукой, а я пока просмотрю те счета, которые не глянула вчера, — я вздохнула и настроилась на работу. Еще пара-тройка часов, и я увижу Гейса.

— Ваша светлость, — замялся секретарь. Он почти повернулся к выходу из кабинета, но неожиданно обернулся и поклонился. — Прошу простить меня за вольность. Желаю скорейшего выздоровления его светлости герцогу де Ашем.

— Благодарю, манеер Барент, — мягко улыбнулась я. — Но больше никаких отступлений от графика, нас ждет работа.

Впрочем, виконт оказался из того типа родителей, который я любила больше всего. Они спрашивали, где подписать, потом уточняли график работы школы и возможно ли место в пансионе, платили не глядя и испарялись из кабинета. Они почти не интересовались распорядком дня и предметами. С одной стороны, такое пренебрежение и равнодушие к собственным дочерям меня возмущало, но потом я поняла, что такие родители и к лучшему порой. Уж точно лучше тех, которые над каждым пунктом школьной программы кричали о разврате, непристойностях и «моя почтенная прабабушка всегда говорила, что умение считать цифры делает мефрау громкими, жесткими и упрямыми, что уподобляет их мужчинам, а это не есть хорошо, ведь там, где мужчина упрям, женщина всего лишь дурно воспитана».

Получив от виконта плату в полном объеме за один учебный год, мы расстались с родителем новой ученицы спокойно и довольные друг другом. Скандала я бы сейчас не вынесла. Мои занятия после обеда пришлось заменить другими предметами. Я оговорила перестановку с заместителем по учебе, пересмотрела все, что принес секретарь, и даже пообедала. Вот только спроси меня кто-нибудь, что именно было сегодня на обед, я не вспомнила бы ни одного блюда. Все, о чем я могла думать, только о том, чтобы стрелки часов двигались быстрее.

Наконец я могла с чистой совестью сорваться с места. Вот только к зеркалу на секундочку подошла, чтобы поправить платье и прическу и надеть шляпку. Второй раз появиться в госпитале в непонятно каком виде я не могла. Если вчера еще никто толком не знал о произошедшем, то сегодня мое имя и имя Гейса у всех на слуху. В последнюю секунду я поправила браслет под рукавом платья и довольная своим внешним видом вышла из кабинета.

— В госпиталь, Джерри, к боковому выходу. Стоянка для зелфоров со стороны Саммер-штрассе, — вспомнила я совет сестры-помощницы.

Водитель важно кивнул и выехал на столичные улицы. Мимо пролетали другие зелфоры, у меня была одна из самых последних моделей, так что она не ездить, а летать могла бы по дорогам. Вот только к большой скорости я относилась с опаской, так что мы влились в боковой неспешный поток. В плане вождения я доверяла Джерри безоговорочно.

— Королевский госпиталь, ваша светлость.

Я вздрогнула, наверное, задремала, переутомившаяся из-за рутины. В голове немного звенело и меня слегка мутило, скорее всего, от перенапряжения и волнения. Так что вошла я в парк вокруг госпиталя быстрым шагом, но потом замедлилась. Перед встречей с Гейсом было время, чтобы пройтись, успокоиться, расслабиться хоть немного. Иначе Гейс тоже будет хмуриться и беспокоиться, но уже за меня.

— Мефрау, не хотите угоститься орехами в полезной глазури? — позвал меня совсем молодой лоточник. В парках часто разносили сласти и закуски, чтобы прогуливающиеся себе ни в чем не отказывали. Правда, полезную глазурь мне еще не предлагали. Придумают же только! Так что я остановилась и направилась к лоточнику, нащупывая в кармане платья мелкую монетку. Вряд ли конверт с орехами стоит больше…

Я улыбнулась старательному продавцу, а тот и рад был покупателю. Мы обменялись: монетка оказалась в копилке, а у меня в руках треугольный конверт с зеленоватыми шариками. Я еще успела подумать, что нужна смелость, чтобы такое попробовать, как в следующий момент небо поменялось с землей местами.

Меня вздернуло вверх, яростный грохот оглушил, миг спустя чужая сила откинула в кусты, а после протащила по дорожке. Я закричала от боли, не слыша себя, мимо с треском пронесло лоток — чудо, не иначе, что не в меня. А потом продавливающая сила исчезла.

Тишина звенела несколько мгновений, страшная тишина. Я обернулась, чтобы придумать, где спрятаться. Но взгляд вычленял только поваленные деревья, лежащих переломанных людей, вырванные плиты дорожки. И здание госпиталя.

Тишина закончилась. Взорвались стекла, снова кричали люди. Крыло здания — то, к которому я шла — будто вздохнуло, и половина строения смялась, как бумажный конверт для орешков.