Глава 2

Я молчал секунд десять, раздумывая над его предложением. Два миллиона, значит.

Это не взятка в конверте. Это оформленная компенсация морального вреда, с бумагами, с проводкой, полностью законная. Свобода сегодня вечером.

Лиля, которая явно волнуется. Получит меня домой. Кречетов не будет отбиваться от проверок. У меня не возникнет проблем с лавкой, и Варя, Геннадий и Катя останутся при работе. Щербаков не получит новых угроз.

Я посмотрел на Анатолия Сергеевича.

Он ждал спокойно, так как был абсолютно уверен в моём ответе.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я. — Можно вопрос, прежде чем я отвечу?

— Разумеется.

— Вы читали протокол отбора проб? Тот, что от вчерашнего дня. Не заключение, оно ещё не готово, а именно протокол.

Он чуть приподнял бровь.

— В общих чертах.

— А вы прочитайте внимательно, — сказал я. — Там есть один абзац про отводной канал в трёхстах метрах ниже официальной точки сброса. Он не значится ни в одном разрешении. Ни в проектной документации, ни в лицензии, ни в отчётности. Его формально не существует. А он есть.

Я сделал паузу.

— Вы предлагаете мне два миллиона за то, чтобы я забыл про эту трубу. Это значит, что вы точно знаете, что она есть, и какими будут результаты проб. Иначе разговор был бы другой, вы бы не приехали бы лично в изолятор в конце рабочего дня.

Анатолий Сергеевич даже не пошевелился.

— Так что мой ответ такой, — сказал я. — Я не продаю своё молчание ни за какие деньги. Ваш завод травит людей, и вы это знаете. Я не отзову заявление. И я выйду отсюда без вашей помощи.

Повисла долгая пауза. А потом Анатолий Сергеевич резко переменился в лице. И передо мной оказался другой человек, расчётливый, злой.

— Значит, вот такие у вас принципы, — медленно сказал он. — Хорошо. Поговорим тогда по-другому. Вы, Агапов, живёте в иллюзии. Вам кажется, что вы сейчас поступили красиво и что теперь будет какая-то борьба как в кино. Врач против плохого завода.

Он покачал головой. И продолжил:

— Борьбы не будет. Вы просидите здесь месяц. Потом ещё месяц, потому что срок продлевают. Ходатайства ваши будут отклонять, не грубо, а по формальным основаниям. Экспертизу пробы опротестуют по процедуре отбора, назначат повторную, в другой лаборатории, а повторная идёт сорок пять дней. Свидетели, эти ваши сорок одна фамилия, будут по одному отказываться. Не все, но большинство.

Анатолий Сергеевич лениво размял кисти рук.

— Главврач ваш, Кречетов. Замечательный человек, но есть у него одно дело в прошлом… Он там был в общем-то не при чём, но нехорошо будет, если оно всплывёт. Так что он тоже замолчит. Девушка ваша будет плакать и умолять вас подписать эту бумагу.

Пауза.

— У вас нет денег, Агапов. У вас нет связей, мэр вас ненавидит, министерство вами тяготится. У вас нет будущего, даже если через год дело закроют, у вас в биографии останется год под следствием, и в государственной медицине с этим на руководящую должность вас не возьмут никогда.

Он поднялся и поправил свой пиджак.

— У нас есть ресурсы держать вас здесь месяцами. Не потому, что вы нам страшны. Вы нам не страшны. А потому, что так надо, чтобы следующий такой умный посмотрел на вас и решил не рыпаться.

Анатолий Сергеевич забрал со стола свою папку.

— Вы пожалеете об этом решении. Очень пожалеете. И самое печальное, что жалеть вы будете не за себя, — закончил он.

И пошёл к двери.

— Анатолий Сергеевич, — сказал я ему в спину.

Он остановился и обернулся.

— Вы забыли одну переменную, — сказал я.

— Какую же?

— Что мне нечего терять из того, что вы умеете отбирать, — сказал я. — Я это уже проходил. Однажды у меня отняли примерно всё, и я, представьте себе, до сих пор работаю.

Он посмотрел на меня секунд пять и вышел. Я остался один.

Что ж, у меня появился ещё один враг. Ничего сверхнового.

Меня вели обратно, когда конвойный, который был мне уже знаком по истории с чаем и ведром, вдруг притормозил у поворота.

— Док, — сказал он, не глядя на меня. — Пять минут есть. Начальник смены ушёл ужинать.

— В смысле?

— В том смысле, что телефон вон там, — он кивнул на дверь. — У тебя минута. Может, две. Никому не говори, ладно? Мне проблем вообще не надо.

Я посмотрел на него.

— Спасибо.

— Да иди уже, — буркнул он.

Я набрал номер по памяти. И трубку взяли сразу же.

— Алло, — раздался голос Лили.

— Это я, — торопливо сказал я. — Саша. Лиля, у меня буквально минута.

— Мне Кречетов звонил! — заторопилась она. — Сам, лично. Не знаю уж, кто ему мой номер дал, но он всё рассказал. Ты как там? Надо что-то передать? Деньги нужны, документы?

— Всё хорошо, — улыбнулся я. — Ничего пока не надо. Ты постарайся не переживать за меня. Адвокат здесь. Собирает документы для суда по мере пресечения. Скорее всего, отпустят под залог или под подписку. Шансы хорошие.

— Рада слышать, — отозвалась она. — Тут все на взводе. Тоха организовал фонд, деньги на залог собирает. Чердак весь день порывался приехать в Саратов «решить вопрос». Лиза его еле остановила. Гриша с моря приехал раньше срока, бушует здесь. Варя…

Я улыбнулся.

— Лиля, нет времени на всех, передай всем просто спасибо, — сказал я. — Ко мне никому не надо. Варя в меру сил пусть следит за лавкой, она там лучше всех разбирается. Всё, мне пора.

— Я люблю тебя, — коротко сказала Лиля. — Держись.

Отбой.

Сержант молча забрал у меня телефон, поставил его на место и повёл меня дальше. По дороге не сказал ни слова.

Хороший, в общем-то, парень.

Он привёл меня в камеру, где теперь сидел я один. И где мне предстояло провести ночь.

Необычная ночь, однако. Тишина, горящая под потолком лампочка, капающая вода где-то в коридоре.

Я лежал на шконке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок с облупившейся краской.

И думал.

Меня взяли идеально. Пакет собирали две недели, свидетели, копии рецептов, фальшивая страница в интернете. Значит, о том, что я готовлю заявление на завод, знали как минимум за две недели до самого заявления.

Значит, утечка.

Скорее из инспекции или из минздрава, кто-то видел бумаги на согласовании и позвонил кому надо.

Анатолий Сергеевич приехал сам. Это интересный момент. Такие люди не таскаются по изоляторам, для этого есть младшие партнёры. Приехал лично, значит, дело выше его обычного уровня.

Капля упала. Потом ещё одна. И тут я снова очутился в Пустоте.

Ни стен, ни потолка, ни пола. Только я и Ничто.

«Ты держишься хорошо, Александр Велесов».

Голос пришёл, как всегда, сразу со всех сторон одновременно.

Велесов. Он всё ещё звал меня прежней фамилией. Единственный во всех мирах, кто её помнил.

«Я знал, что ты не сломаешься», — сказал Голос.

— Завод — сложный противник, — сказал я. — У них власть, деньги, связи, суды, лаборатории. Меня арестовали за то, что я сказал правду, и оформили это как преступление. Совершенно законно, по всем бумагам. Это только начало?

«Да».

Без паузы. Просто да.

«Завод — лишь верхушка», — продолжил Голос. «За заводом стоят люди, которые не живут в этом городе и никогда его не видели. Они управляют целыми областями, и завод для них — один из многих активов, приносящих доход. Ты столкнёшься с ними».

— И что они сделают? — спросил я.

«То, что делали всегда. Они будут давить. На твоих близких, на твою работу, на твоё имя. Они найдут людей, которые тебя любят, и сделают так, чтобы этим людям стало от тебя больно. Ты ещё не раз захочешь всё бросить, Александр. И один раз захочешь всерьёз».

— Я не отступлюсь, — сказал я.

«Ты и не можешь. Это твоя цена, ты должен её заплатить. Ты Целитель. И ты давно уже перестал быть просто врачом, который лечит тела. Тебе надо вылечить весь город».

— Я не отступлюсь не потому, что должен, — поправил я. — А потому, что так правильно. И так в моих принципах.

Ответа не последовало.

Пустота рассеялась, я снова оказался в тюремной камере.

Значит, будет ещё хуже. А бывает и хуже?

Я закрыл глаза, и всё-таки уснул до самого утра.

Михаил Борисович пришёл в половине девятого. Меня сразу проводили к нему.

— Доброе утро, Александр Александрович, — бодро поздоровался он. — Хорошие новости!

— Слушаю.

— Заседание назначено на сегодня на четырнадцать ноль-ноль, — он щёлкнул замками своего портфеля. — Я подготовил ходатайство об избрании меры пресечения в виде залога либо, как альтернативу, подписки о невыезде с обязательством явки. Мы просим залог два миллиона.

Я усмехнулся. Совпадение, ага.

— Что смешного? — насторожился он.

— Ничего. Продолжайте.

— Наши аргументы, — продолжил адвокат. — Первое это постоянное место жительства, регистрация, собственное жилье. Второе, постоянное место работы, руководящая должность в государственном учреждении здравоохранения. Заведующий отделением. Это очень весомо, судьи это учитывают. Третье, отсутствие судимостей, отсутствие приводов, отсутствие даже административных правонарушений.

— Приятно слышать столько хорошего про себя, — хмыкнул я.

— Четвёртое, характеристики, — Михаил Борисович остался серьёзен. — У меня их семь. От главврача, от коллектива отделения, от районной администрации, там нашёлся вменяемый человек. Плюс коллективное обращение жителей города Аткарска. Они собрали триста подписей за сутки, Александр Александрович.

Приятно, чёрт возьми. Город действительно меня любит.

— Пятое — отсутствие намерения скрываться. У вас нет загранпаспорта, у вас нет собственности за пределами области, у вас нет родственников за границей. Бежать вам некуда и незачем.

Он снял очки, протёр их и надел обратно.

— И шестое, главное. Я приобщаю к ходатайству заверенную копию заявления в прокуратуру с входящим номером и датой. И протокол отбора проб с датой и временем. Из этих двух документов следует, что вас задержали в девять сорок утра непосредственно у проходной предприятия, в отношении которого вы являетесь заявителем, в момент проведения проверки с вашим участием.

Он сделал паузу.

— Это выглядит настолько неприлично, что даже самый лояльный к обвинению судья будет вынужден это отразить.

Это я уже слышал. Но гарантий этот факт не даёт.

— Хорошо, — сказал я. — Можно я добавлю кое-что?

— Слушаю, — кивнул Михаил Борисович.

— Я хочу приобщить собственное письменное заявление от себя.

Юрист чуть нахмурился.

— Александр Александрович, обычно я это не рекомендую. Подзащитные в письменных заявлениях начинают спорить с обвинением, а это лишнее.

— Я не буду спорить, — сказал я. — Я напишу одну страницу. Я действовал в рамках врачебного долга. Мои заключения основаны на медицинских данных, а не на домыслах и не на личной неприязни. Я выполнял свою работу. И если суд считает, что за это следует наказание, я готов его понести, но заявление не отзову, потому что отзыв означал бы, что я солгал в медицинском заключении. А этого я не сделаю никогда.

Михаил Борисович помолчал, а потом медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пишите. Только точно одну страницу и ровно этими словами.

Он придвинул мне лист и ручку. Я написал бумагу и протянул ему.

Он сложил бумаги, защёлкнул портфель.

— В четырнадцать ноль-ноль, — повторил он. — Держитесь спокойно, не отвечайте на реплики прокурора, всё говорю я. Если судья спросит вас лично, отвечайте коротко и по существу. Никаких эмоций не показывайте.

— Я это умею, — сказал я.

— Я заметил, — сказал он. — Сделаю всё возможное.

— Спасибо, Михаил Борисович. Честно.

Меня привели обратно в камеру.

— Док, — обратился ко мне охранник. — Можно вопрос? Не по работе.

Надеюсь, хотя бы тут не придётся никому в личной жизни помогать.

— Можно.

Он помялся, потом оглянулся по сторонам.

— У меня жена мучается с головной болью. Врачи говорят, это мигрень, таблетки выписывают, а они то помогают, то нет. Она уже плачет от боли. Может, что посоветуете?

— Давайте разберёмся, — сказал я. — Как болит? Пульсирует или давит?

— Пульсирует, — уверенно сказал он. — Она говорит, как молотком стучит.

— С одной стороны или с двух?

— С левой. Всегда почти с левой.

— Часто?

— Раза три-четыре в месяц. Иногда чаще, если на работе завал или не выспится.

— Перед приступом что-нибудь бывает? Вспышки, точки в глазах, зигзаги, онемение в руке или на лице?

Он торопливо закивал.

— Точки! Она говорит, в глазах точки светятся минут двадцать, а потом начинает болеть.

— Это называется аура, — сказал я. — Классическая мигрень с аурой. Что принимает?

— Триптаны какие-то, я название не помню.

— Суматриптан, скорее всего. Когда принимает, сразу или когда уже голова какое-то время болит?

Охранник задумался.

— Обычно терпит сначала, ждёт, пока пройдёт. А потом уже пьёт.

— Вот это первая ошибка, — сказал я. — Триптан работает в начале приступа, лучше на этапе ауры. Так что пусть жена ваша принимает сразу, как только появились точки в глазах или первая боль.

Он торопливо достал бумажку и стал записывать.

— Второе, — продолжил я. — Пусть ведёт дневник головной боли. Дата, время начала, что спровоцировало и что помогло. Надо ловить триггеры. У мигрени они очень типичные. Ну и самое главное, к неврологу повторно пусть сходит. Он, скорее всего, Триптан заменит на другой препарат или дозировку поменяет.

— А это… не опасно, постоянно пить?

— Об этом решает невролог после осмотра, — сказал я. — Я вам не заочный диагноз ставлю и лечение не назначаю, я вам объясняю, какие вопросы задать врачу. Это разные вещи.

Он записал и это. Потом сложил бумажку, спрятал в карман и посмотрел на меня.

— Спасибо, доктор. Правда спасибо. Я ей всё передам, я записал.

— Не за что.

— Вы это… — он вдруг смутился. — Держитесь.

— Держусь, — хмыкнул я.

В полдень меня снова вызвали в комнату для встреч. Я решил, что адвокат вернулся с уточнениями. Но за столом сидел Даниил Щербаков.

— Даниил⁈ — удивился я. — Как ты сюда попал?

— Тише, — он замахал руками, ужасно довольный собой. — Тише, Саня, не пали контору. У меня друг в областной газете. Он помог оформить временное удостоверение помощника адвоката. Формально я тут как консультант по связям с общественностью при защите. Такая должность существует, между прочим, я проверял.

Ёлки-иголки!

— Ты понимаешь вообще, как ты рискуешь? — вздохнул я. — Хочешь со мной рядом сесть? Камера свободна как раз, сокамерник мой ночью меня покинул.

— Он…

— Заболел, — отмахнулся я. — Что ты здесь делаешь?

— Я журналист, — сказал он и пожал плечами. — Риск — это моя профессия. У сапёров тоже работа так себе. Я почти написал статью «Врач, спасший Залинию от свинца, арестован по иску завода, который он разоблачил». И хронология по датам, всё по правилам. Тот материал, который ждал своего часа, плюс новые сведения. Это порвёт вообще весь город!

Я усмехнулся. Да, материал точно пушка.

— А главный редактор дал добро? — спросил я.

— Ещё как! — Щербаков чуть ли не подпрыгивал. — Саша, город за тебя. Мы все за тебя. И все с тобой!

— Спасибо, Даниил, — сказал я. — Но будь осторожен, прошу. Не пиши ничего лишнего. Ты уже и сам понял, этот завод — опасный противник.

— Всё будет окей, — кивнул тот. — Ладно, мне пора! Держись!

И меня вернули в камеру.

Ненадолго, поскольку в четырнадцать ноль-ноль я был уже в здании суда.

Меня везли в наручниках, в автозаке. Непривычный транспорт.

Потом вывели в зал.

Зал был небольшой и набитый знакомыми людьми. Я и не думал, что все они приедут в Саратов. Кречетов, Чердак, Лиля, Гриша. Щербаков был уже тут, везде он успел.

Меня посадили в металлическую клетку в углу зала.

— Встать! Суд идёт!

Судья оказалась женщиной лет пятидесяти. Она открыла заседание, установила личности, разъяснила права.

Прокурор был молодой, лет тридцати, в дорогом костюме.

— Ваша честь, — начал Михаил Борисович. — Защита заявляет ходатайство об избрании в отношении Агапова Александра Александровича меры пресечения, не связанной с заключением под стражу…

И он пошёл по пунктам. Ровно так, как утром мне и рассказывал.

Судья, не поднимая глаз, что-то помечала.

— Также прошу приобщить письменное заявление Агапова.

Он прочитал мою страницу.

В зале стало очень тихо.

Потом встал прокурор.

— Ваша честь, обвинение категорически возражает.

Он говорил громко и быстро, будто торопился.

— Обвиняемому вменяется деяние, причинившее ущерб деловой репутации в размере пяти миллионов двухсот тысяч рублей. Это значительная сумма, свидетельствующая о характере и общественной опасности содеянного. Обвиняемый имеет высшее образование, обладает организаторскими способностями, широкими социальными связями в районе, что само по себе создаёт риск воздействия на свидетелей. Часть свидетелей проживает в том же районе. Часть является его пациентами, то есть находится от него в фактической зависимости!

Он сделал паузу.

— Более того. Обвиняемый занимает руководящую должность в медицинском учреждении, имеет доступ к медицинской документации, которая является доказательством по делу. Оставаясь на свободе, он может внести изменения в медицинские карты, изъять их, уничтожить. Полагаю, суду очевидна невозможность иной меры пресечения. Прошу заключить под стражу на два месяца.

Он сел, весьма довольный собой.

Михаил Борисович попросил слово.

— Ваша честь, одна ремарка. Медицинские карты, о которых говорит уважаемый прокурор, изъяты и находятся в материалах дела с девятнадцатого числа. Мой подзащитный физически не может их изменить. Что касается «зависимости» пациентов от врача, из этой логики следует, что любой действующий врач в стране подлежит заключению под стражу по любому делу.

— Ещё что-нибудь? — спросила судья.

— Нет, ваша честь.

— Суд удаляется для принятия решения, — сказала она и встала.

Мы ждали двадцать шесть минут.

Я знал это точно, потому что смотрел на часы над дверью и считал минуты.

В зале никто не разговаривал. Лиля сидела, глядя прямо перед собой. Кречетов время от времени поглядывал на меня и кивал. Чердак сидел, сжав кулаки на коленях.

— Встать, суд идёт.

Судья вошла, села, надела очки и взяла лист.

— Рассмотрев ходатайство защиты и возражения государственного обвинения, оценив представленные материалы, суд постановил…

Она сделала паузу.

Сейчас узнаем решение судьи.