Глава 1

Я стоял перед главврачом, который только что произнёс ту самую роковую фразу. «Уволен».

Перед Кречетовым на столе лежала аккуратная синяя папка. Думаю, именно в неё он и собрал доказательства моей деятельности. Точнее, деятельности прошлого Сани Агапова. Я к этому не имел никакого отношения.

— Павел Викторович, всё-таки позвольте я объясню, — сказал я.

— Я внимательно слушаю, — ответил он. — Как видите, я не растратил хорошего отношения к вам. Решил поговорить с вами наедине, без юриста, без отдела кадров. Хотя вы уже показали, что хорошего отношения не заслуживаете.

— Откуда это у вас? — спросил я.

Главврач снова хмыкнул. Сегодня он был на редкость эмоционален, что хорошо показывало, как сильно его вывела из равновесия эта ситуация.

— А это важно, Александр Александрович? — спросил он.

— Мне это важно для понимания ситуации, — ответил я.

— Хорошо, — он чуть склонил голову. — Я вам скажу. Не потому, что обязан, а потому, что не хочу, чтобы вы потом пытались выяснять это сами и наделали глупостей. Знаете человека по фамилии Белев?

Что-то знакомое. Я напряг память… Ну конечно, Белев Сергей Анатольевич, мужчина из городской администрации. И частый клиент Сани Агапова.

Он однажды приходил ко мне с попыткой открыть такой же больничный лист. Кажется, собирался в Египет. Я отказал ему и объяснил, что больше таким не занимаюсь.

Помнится, он очень рассвирепел и ушёл к Шарфикову. Больше я его не видел. А теперь он, значит, снова появился.

— Белев это с кем-то обсуждал, — продолжил Кречетов. — Не со мной, разумеется. С каким-то своим знакомым. Они как-то выпивали, и Белев похвастался другу, что у него был раньше в Аткарске доктор, который обеспечивал ему отпуска. А знакомый Белева оказался моим знакомым, и информация дошла до меня. Сначала я отмахнулся. Потом подумал и поднял архив. Сравнил подписи, даты, пациентов.

Он положил руку на папку.

— Здесь, Александр Александрович, копии восьми больничных листов, — заявил Павел Викторович. — Все они в прошлом году открыты Белеву. Я уверен, он не один у вас такой, но других фамилий я не знаю.

Восемь больничных листов. Саня Агапов действовал наверняка.

— И я бы поверил, — продолжил Кречетов, — что это технический сбой. Что подпись подделана. Что архив перепутали. Я бы поверил во что угодно, Александр Александрович. Но это вы их выдавали. Ваши подписи, ваша электронная подпись, ваши осмотры. Это ваша работа.

Павел Викторович замолчал, и в кабинете стало тихо. Я тоже молчал. В голове крутилось, что всплыло только моё участие. Но рассказывать про Шарфикова я не стану. Даже при увольнении не в моих правилах сдавать других людей.

— Александр Александрович, — Кречетов сказал это другим голосом. Впервые я услышал в его тоне ещё хоть что-то. Грусть, усталость. — Я не буду вам сейчас читать лекцию о профессиональной этике. Вы её знаете не хуже меня. Я хочу понять одну вещь. Хочу понять, как это сочетается с человеком, которого я вижу перед собой.

Он откинулся в кресле.

— Я ведь, знаете… — главврач запнулся. — Я ведь действительно думал, что вы — будущее этого отделения. И я не из тех, кто разбрасывается такими словами. Вашу Лаврову провожал — и то, признаюсь, без сожаления. А в вас увидел человека, который умеет работать. Который не боится взять на себя ответственность, который умеет разговаривать с пациентами. Школа здоровья ваша ещё… Помощь с Коршуновой и биодобавками. Не могу понять, как в итоге этот человек оказался… Как⁈

Я молчал. Понимал, что любая попытка сейчас защититься будет выглядеть жалко. Понимал, что объяснить правду — про переселение душ, про чужое тело, про то, что человек, выписывавший эти больничные, был, без преувеличения, другим человеком — я не смогу никогда.

И я сказал то, что мог сказать. Честно. Насколько это было возможно в моей ситуации.

— Павел Викторович, — произнёс я, — это было давно. С тех пор я стал другим человеком. В прошлом я действительно наделал много ошибок, и мне жаль. Однако потом я понял, что так нельзя. И начал эти ошибки исправлять. Я не выдал ни одного липового больничного за эти полгода. Можете проверить любую запись, каждая фамилия в карте есть, каждый осмотр задокументирован. Белев приходил ко мне ещё, но я отказал ему.

— Я вам верю, — Кречетов чуть усмехнулся. — Уже поднимал всю документацию. За последние шесть месяцев у вас всё идеально. Я не нашёл ни одного спорного больничного. Ни одного пациента, который выписан без осмотра. Ни одного назначения, в котором я мог бы усомниться. Это и есть самое худшее в этой ситуации, понимаете?

Я коротко кивнул.

— Я бы хотел, чтобы вы были однозначным негодяем, — продолжил главврач. — Тогда мне было бы проще. Я бы выгнал вас сегодня же, через приказ, с уведомлением Минздрава, с дисквалификацией, с лишением лицензии. Я бы спал спокойно. Но вы… — он сделал жест рукой. — Вы и правда стали другим человеком. И тем тяжелее мне решать, что с вами делать.

Он посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд. Понимал, это его кабинет, его решение, его правила.

— Павел Викторович, — произнёс я. — Я не буду спорить с вами. То, что описано в этой папке, это моё. Я не стану оправдываться. Мне стыдно. Я понимаю, что нарушил закон и врачебную этику, и готов нести любую ответственность.

Кречетов медленно кивнул. Сложил руки на папке и посмотрел в окно.

— Я не буду выносить это на общее обозрение, — произнёс он. — Если дам этому официальный ход, у нас будет внутреннее расследование, вероятно — лишение лицензии и уголовная статья. Двести девяносто вторая, служебный подлог. Это не только ваша история. Это история всей больницы. Всей моей больницы, Александр Александрович. А с неё уже хватит подобных историй. Поэтому вы уволитесь по собственному желанию. Стандартно отработаете две недели и уйдёте. За это время вы передадите дела отделения, подготовите его к новому заведующему, доведёте до конца ваши текущие проекты. Чтобы я не получил после вашего ухода завал. Я знаю, что многое сейчас держится на вас лично. Этого допускать было нельзя, в этом и моя ошибка тоже.

— Я понял, — коротко сказал я.

— Что касается распределения… — Кречетов помолчал. — Я знаю, что вас распределили к нам после университета. С этим я тоже разберусь, никаких проблем у вас не будет.

Он замолчал. Я тоже.

Не спорил. Не умолял. Не пытался что-то добавить. Я знал Кречетова уже достаточно, чтобы понимать: если он принял решение, то переубеждать его в этот момент — значит проявлять неуважение и к нему, и к самому себе. У этого человека был свой кодекс, свои принципы. Я всегда уважал это в нём.

— Могу идти? — спросил я.

— Идите, — устало ответил Кречетов. — И завтра принесёте заявление по собственному желанию в отдел кадров.

Я развернулся и вышел из кабинета.

Две недели. Я надеялся, что этого не произойдёт, но всё же был к этому готов. Тайное всегда становится явным, это правда.

Несколько месяцев работы в этой поликлинике пролетели как один миг. И вот увольнение.

Не уверен, бывает ли хуже?

Оставшееся дежурство прошло спокойно. Несколько новых привозов, стандартные пациенты. Провёл консультации в «СберЗдоровье».

В голове крутилась одна мысль. «Две недели». Странное ощущение, когда ты ещё работаешь, ещё лечишь, но уже знаешь, что есть срок годности. Это похоже на то, что чувствуют люди в зале ожидания на вокзалах. Вроде ещё и в городе, но уже как будто и нет.

В восемь я сдал смену пришедшей на ночь Анастасии Григорьевне. Кратко доложил по больным и отправился домой.

По дороге я почувствовал, что за мной следят. Это чувство пару раз возникало и до этого, но я всегда от него отмахивался. А сейчас оно стало гораздо чётче. Ощущение словно чешется затылок. В войне с Мортисом в прошлом мире это умение сильно пригождалось.

За мной явно кто-то шёл.

Я не стал поворачиваться. Просто продолжил идти в том же ритме. Дошёл до пересечения, у фонаря свернул, как обычно, ещё через сотню метров снова свернул. И только на третьем повороте, на углу старого кирпичного дома, резко обернулся.

Метрах в двадцати позади себя я увидел фигуру.

Мужчина среднего роста, в тёмной куртке. Лица я не разглядел, на голову он надвинул капюшон.

Он замер на полсекунды, ровно на столько, чтобы я успел понять, что он действительно за мной шёл. И тут же шагнул в сторону, в подворотню между домами.

Я даже не дёрнулся в его сторону. Гнаться было бессмысленно. Подворотня выходила на параллельную улицу, и пока я бы туда добрался, он бы уже ушёл. Так что я просто пошёл дальше.

Фигура показалась мне знакомой, но кто это конкретно, я не знал. Если это преследователь, он ещё себя проявит.

Вернулся домой, погладил Федю и сел на кухне. Захотелось ещё раз всё обдумать в спокойной обстановке.

Кречетов решение принял. Спорить с ним бесполезно. Так что эту партию я проиграл. Точнее, не я, а Саня Агапов. Мне сейчас приходится расплачиваться за его поступки. Это нечестно, но это так.

Две недели. Я взял лист бумаги и начал писать.

Первая колонка — это передача отделения. Самый плотный пункт. Нужно тщательно подготовить всех врачей к моему уходу, подтянуть все хвосты. Их было немного, всё-таки работал я ответственно.

Второй пункт, школа здоровья. Один из самых любимых проектов, который теперь тоже будет работать без меня. Нужно найти двух-трёх врачей, которые согласятся читать лекции вместо меня, согласятся курировать школу здоровья. Там не было проблем, это готовый проект. Расставаться с ним просто было трудно.

Третий пункт — до конца разобраться с переездным флюорографом, убедиться, что в сёлах тоже сократится количество необследованных людей.

Четвёртый пункт, Коршунова. Я обещал с ней разобраться, и это я тоже доведу до конца. С ней надо поговорить, и сделать это лично.

Пятый пункт, разобраться с преследователем. Выяснить, кто это и что ему нужно.

Шестой пункт… Я отложил ручку и сделал себе чай. Шестой пункт самый важный. Надо решить, что делать дальше. Где работать, где жить.

Это самое ответственное решение. В Аткарске всего одна поликлиника, и здесь я работать врачом не смогу. Значит, варианта два. Или работать здесь, но не врачом. Или уезжать в другой город.

В обоих вариантах были свои плюсы и минусы, и это предстояло ещё тщательно обдумать.

Я допил чай и отправился спать.

Утро понедельника началось как обычно. Подъём, зарядка, душ, завтрак. По пути на работу я вновь встретил Ангелину Романовну и Илью. Не нравится мне эта традиция, но это ещё одна проблема, которую мне надо решить до увольнения.

— А я говорю, хорошая футболочка, вот зря ты так, — назидательно говорила Алевтина Романовна.

— Да она дурацкая, — пробурчал Илья.

— Солнышко, она очень модная, молодёжная, — ответила женщина.

Так, пора проводить новый разговор. Я поравнялся с ними.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Доброе, Александр Александрович, — улыбнулась женщина. — Вот смотрите, я сыночке футболку на Озоне заказала. Скажите же хорошая?

Понурый Бумагин был в футболке с изображением оленя в шапке. Ёлки-иголки…

— Ну, рисунок оставляет желать лучшего, — честно сказал я.

— Почему? — искренне удивилась Алевтина Романовна. — Он же мой оленёночек. Вот я и выбрала такую милую футболку. Вы, молодые, всегда любите одежду с приколами.

С такой футболкой Илья сам стал ходячим приколом.

— Мам, я сразу сказал, что она мне не нравится, — вскинул голову Илья. — А ты начала, что, мол, обидишься, расстроишься и всё прочее.

Манипуляция через чувство вины, классика.

— Я просто старалась, выбирала, — поджала губы женщина.

— Алевтина Романовна, а Илья вас об этом просил? — уточнил я.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Ну… нет, — призналась она. — Но я же как лучше хочу!

— Я не сомневаюсь, — честно сказал я. — Давайте так. Если он вас не просил, он имеет полное право не носить ваш подарок. Потому что у него могут быть совсем другие вкусы, понимаете? И с вашей стороны это неправильно — заставлять его носить то, что не нравится. Что вы ему навязали.

— Я благодарен за подарок, но мне и правда такое не нравится, — приободрился Илья.

Алевтина Романовна вздохнула.

— Ну раз так, то не носи, — протянула она. — Не понимаю я ваших вкусов…

Илья благодарно мне кивнул. Ещё один маленький шаг, но процесс уже пора ускорять.

— Сегодня после работы загляни ко мне, — сказал я ему. — Надо поговорить.

— Хорошо, — отозвался тот.

Мы дошли до поликлиники и разошлись по рабочим местам. Сначала я дошёл до отдела кадров и написал заявление по собственному желанию, как и обещал. Две недели официально начались. Затем отправился в свой кабинет.

И возле моего кабинета меня якобы случайно поймала Татьяна Александровна.

— Александр Александрович, — пропела она, едва я приблизился. — Доброе утро.

— Доброе утро, Татьяна Александровна, — вежливо кивнул я.

— Я тут слышала, вы от нас уходите? — вскинула она брови. — Какая жалость! Только-только в должность вошли и уже уходите. Что-то случилось?

Я мысленно усмехнулся. Едва-едва заявление написал, его только сотрудники отдела кадров и видели. Значит, канал Татьяны Александровны прячется именно там. Ничего удивительного.

— Татьяна Александровна, — я открыл свой кабинет и повернулся к ней. — У меня есть ещё две недели. А у вас ещё есть время поработать под моим руководством. Постарайтесь использовать его с пользой.

Она поджала губы. У неё, видимо, был заготовлен ещё один заход, но я не дал ей больше ничего сказать. Зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь.

В кабинете уже суетилась Лена. Самая лучшая медсестра из возможных. Ей одной из первых надо было сообщить про увольнение.

— Лена, доброе утро, — поздоровался я.

— Доброе, Саш, — улыбнулась та. — Вот карты на сегодня готовлю. Столько людей…

— Лен, я увольняюсь, — сообщил я. — Отрабатываю две недели и ухожу.

Лена чуть карту из рук не выронила.

— Что? — удивилась она. — Почему? Зачем? Как?

— Не могу сказать почему, — честно ответил я. — Это личное. Просто увольняюсь, потому что так надо.

Лена уставилась на меня широко открытыми глазами.

— Но как же… — проговорила она. — Саш, не надо. Как же я без тебя? А наш участок? Да тебя же все так любят. Я могу чем-то помочь?

— К сожалению, нет, — улыбнулся я. — И пожалуйста, пока никому не говори. Скоро все и так узнают, но чем позже, тем лучше.

Лена грустно кивнула. Она явно хотела завалить меня вопросами, но не стала этого делать по моей просьбе. Вернулась к работе, но заметно с меньшим энтузиазмом.

Мы начали приём. Людей было стандартно много, понедельник же. Комиссии, первички, повторки. Параллельно я решил другие дела. Просмотрел жалобу из приёмной, пациентка обвиняла нашу регистратуру в грубости. Сам позвонил пациентке, спокойно поговорил, недопонимание погасил.

Через час после начала приёма ко мне зашёл Жидков.

— Листериоз, ну надо же! — с порога воскликнул он. — Ну вы, Александр Александрович, и мозг. Как вы, молодёжь, говорите.

Да никто так не говорит.

— Как там Самохина? — спросил я.

— Ей лучше, — заявил он. — Намного. Температура упала уже сегодня утром, до тридцати семи и двух. Менингеальные знаки уходят. Шумакова посмотрела утром, говорит, ригидность затылочных уменьшилась, Керниг положительный, но мягче. Ликвор, она пунктировала вчера, мутный, цитоз восемьсот, нейтрофильный, глюкоза три и две. Это, конечно, бактериальный профиль. Посев пока ждём, через двое суток будет точный ответ. Но клиника за листерию, ампициллин с гентамицином она держит хорошо. Если посев подтвердит, добьём курсом до трёх недель и выпишем.

— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо, Владимир Фёдорович.

— Тебе спасибо! — отозвался он. — Шумакова мне всё рассказала. Говорит, не каждый бы и поймал. У нас в практике у листерии репутация «болезни беременных и пожилых», у молодой здоровой женщины её часто пропускают.

— Владимир Фёдорович, вам нужно найти нового терапевта по комиссиям, — перевёл я тему. — Я увольняюсь.

Он замер на полуслове, улыбка медленно сползла с лица.

— В смысле? — переспросил он. — Как увольняешься?

— По собственному желанию, — ответил я. — Так сложились обстоятельства.

— Какие обстоятельства⁈ — воскликнул тот. — Ты же только стал заведующим. Я с тобой две недели назад обсуждал план диспансеризации по группам риска. Что случилось?

— Так сложились обстоятельства, — повторил я.

— Какие, к чёрту, обстоятельства? — Жидков сдвинул брови и возмущённо затряс усами. — Саша, я не идиот. Случайно не увольняются заведующие отделениями сразу же после назначения. Что у тебя?

— Я не могу сейчас обсуждать причину, — спокойно сказал я. — Это моё дело. Я ухожу сам, добровольно, без претензий к больнице. Это всё, что я могу сказать.

Жидков посмотрел на меня и немного помолчал.

— Я всё равно узнаю, — проговорил он. — И если выясню, кто тебе что сделал — порву. И по комиссиям ничего решать не буду! Думаю, ты ещё передумаешь и никуда не уйдёшь.

Он развернулся и вышел из кабинета. Словно это могло как-то повлиять на моё увольнение. Забавный.

Через несколько секунд дверь кабинета открылась без стука.

В проёме стоял Ступов. Виктор Владимирович, тот самый пациент, который постоянно баловал нас своими визитами.

Сегодня у него лицо было… возбуждённое. Глаза горели, зрачки были расширены. Дыхание частое, поверхностное.

— Виктор Владимирович, — ровно проговорил я, мысленно отметив каждый из этих признаков. — Сегодня приём по записи. Вы…

Он сделал шаг внутрь кабинета. Закрыл за собой дверь.

— Александр Александрович, — проговорил он. — Александр Александрович. Я понял. Я, наконец, понял.

Прекрасные новости.

— Что вы поняли? — уточнил я.

Ступов посмотрел на меня. Зрачки у него действительно были широкие, такие, какие бывают при приёме определённых веществ или при остром психотическом эпизоде.

— Александр Александрович, — повторил он. — Вы бог.

Он резко упал на колени и поднял руки вверх.

— БОГ! — воскликнул он.

Какого чёрта⁈