Глава 23

Машина плавно затормозила у края тротуара. Евгений заглушил двигатель, бросил взгляд в зеркало заднего вида и, заметив знакомую фигуру у подъезда, тихо присвистнул.

— Ну надо же…

На лавочке, под тусклым светом фонаря, сидела Амина. В вечернем полумраке она казалась хрупкой, почти прозрачной, будто сотканной из чего-то слишком тонкого для этого мира. Женя вышел из машины, захлопнул дверь и с лёгкой усмешкой двинулся к ней.

— Не думал, что ты приедешь, — сказал он негромко, стараясь не спугнуть, будто разговаривал с птицей, готовой в любой момент вспорхнуть. — Но рад, что ошибался.

Амина подняла на него глаза. Взгляд у неё был растерянный, словно она не понимала, как оказалась здесь, или зачем. Слова не приходили. В её лице читались усталость, замешательство, едва заметная тень страха — и, в то же время, облегчение. Как у человека, добравшегося до берега после долгого заплыва против течения.

— Привет, — только и прошептала она.

Женя не стал задавать вопросов. Просто подошёл ближе, осторожно обнял её за плечи, ощущая, как напряглось и тут же ослабло её тело под его рукой. Взял сумку, она не сопротивлялась. Он развернулся, не отпуская, и повёл её к подъезду, в тепло и тишину.

Лифт ехал медленно, с гулом. Они стояли бок о бок, не говоря ни слова. Женя чувствовал, как дрожит её рука. Он не отпускал. Не сейчас.

Когда вошли в квартиру, он успел только положить ключи на тумбочку, как вдруг она резко развернулась и прижалась к нему всем телом, вцепившись в него, будто боясь, что если отпустит — снова провалится в ту бездну, из которой с таким трудом выбралась.

И зарыдала. Беззвучно, отчаянно, тихо, почти детски — как плачут те, кто слишком долго молчал.

Женя обнял её крепко. Не говорил ни слова. Просто держал. Молча. Сильно. Уверенно.

Давал ей защиту, которая была нужна. Давал ей тишину, в которой можно было выдохнуть.

Давал ей себя.

Постепенно рыдания угасли, словно утихла буря, вымотанная собственной яростью. Амина всё ещё прижималась к Евгению, уткнувшись лицом в его плечо. Тепло его тела, ровное дыхание, запах парфюма, едва уловимый — всё это складывалось в ощущение чего-то очень далёкого, почти забытого, но отчаянно нужного. Спокойствия. Безопасности.

Евгений не торопил. Он просто был рядом, позволяя ей вернуть контроль над собой. Когда почувствовал, что её дыхание стало ровнее, руки ослабли, он мягко отстранился, заглянул в глаза — и кивнул, больше себе, чем ей.

— Пошли, — сказал он тихо.

Он бережно подвёл Амину к небольшому диванчику в прихожей и осторожно посадил. Опустился перед ней на колени, снял с её ног туфли. Тонкие щиколотки были холодными, будто она прошла босиком через ветер и дождь. Евгений, не говоря ни слова, взял её ступни в ладони и стал осторожно массировать — плавными, мягкими движениями, почти медитативно. Амина не шевелилась, смотрела куда-то в сторону, как будто переживала что-то глубоко внутри себя.

Потом он поднялся, подхватил её на руки — легко, словно она весила совсем ничего — и отнёс в комнату. Посадил на диван, накрыл пледом, стараясь не оставлять ни одного участка тела открытым, будто защищал от холода, которого в комнате не было, но который всё ещё жил внутри неё.

Он вышел ненадолго — в ванну, умылся, бросил быстрый взгляд на себя в зеркало. В глазах отражалось напряжение, но и решимость. Вернувшись на кухню, поставил чайник, заварил облепиховый чай — терпкий, солнечный, с мёдом. Осторожно перелил в чашку и, вернувшись в комнату, протянул напиток Амине.

Она взяла чашку без слов. Всё ещё молча. Всё ещё будто покорно.

Евгений не садился рядом. Он опустился на пол перед ней, скрестив ноги, чтобы быть ниже, меньше, спокойнее. Чтобы не пугать.

— Рассказывай, — сказал он мягко, глядя ей в глаза. — Я весь к твоим услугам.

Амина едва заметно качнула головой, словно пытаясь стряхнуть с себя груз накопившихся мыслей.

— Я запуталась, — выдохнула она, не поднимая взгляда. — Я не знаю, что делать. Всё перепуталось… В голове, в сердце. Я чувствую себя… виноватой. За то, что снова пришла к тебе. Что в который раз прошу помощи. Я даже не знаю, что ты думаешь обо всём этом. Может, тебе неприятно. Или больно.

Она осторожно поставила чашку на столик, её пальцы чуть дрожали, выдавая напряжение, которое никак не уходило. Голос стал тише, почти шёпот:

— Я собираюсь подать на развод… Правда. Но мне страшно. До ужаса. Потому что… я останусь одна. Совсем одна.

Евгений, до этого сидевший спокойно, мягко, но уверенно произнёс:

— Амина, ты никогда не останешься одна. У тебя есть Артём — он тебя любит, как родную. А ещё у тебя есть… такой друг, как я.

Он чуть улыбнулся. Без иронии. Без намёков. Просто — с теплом.

Амина медленно подняла взгляд и тихо переспросила:

— Друг?

Слово будто зазвенело в воздухе, неожиданно острое и обидно ограниченное. Евгений чуть выпрямился, придвинулся ближе, и его голос стал мягким, но проникновенным, с тем самым бархатным надрывом, что всегда тревожил её душу:

— Скажи мне, Амина… Я хоть что-нибудь значу в твоей жизни?

Он смотрел прямо, не мигая. Не отступая. Ждал.

Она долго молчала, будто внутри шла борьба. И когда наконец подняла на него глаза — в этих изумрудных глубинах он увидел всё. Не слова. Не фразы. А ощущение. Волнение. Жажду. Тоску.

И — огонёк.

Огонёк желания. Того самого, что когда-то был между ними. Того, что он узнал сразу, ещё тогда. Он понял: она ничего не сказала вслух, не призналась, не назвала это чувством — но она до сих пор любит его.

Евгений подался вперёд, замер, остановившись всего в миллиметре от её губ. Его дыхание обжигало, пахло облепихой и чем-то привычным, родным… настоящим. Амина тихо вздохнула. Сердце забилось в груди с невыносимой силой — так, как билось когда-то, в ту первую ночь, когда всё началось.

Она боялась — не его, не поцелуя… Себя. Своих чувств. Своей слабости. Признаться самой себе, что всё ещё любит его, было страшнее, чем остаться с Виталием. Она же клялась забыть… А теперь…

Любит.

Только не «так же», как раньше. Глубже. Сильнее. Честнее. Потому что теперь знала цену словам. И цену тишине.

Её глаза дрожали, губы приоткрылись — она чувствовала, как его губы почти касаются её. Почти. Как искра между ними. Она медлила. Но дыхание Евгения сбивалось, взгляд был полон ожидания… и желания.

И она сделала это. Едва, несмело — будто бы извиняясь — её губы коснулись его.

Евгений тихо рыкнул, в этом звуке было всё: тоска, нетерпение, голод. Его ладонь уверенно скользнула к её шее, притягивая её ближе. Поцелуй стал настоящим — жадным, глубоким, настоящим. Он целовал её, как будто всё это время сдерживался, как будто боялся сорваться. А теперь — сорвался.

Он чувствовал её вкус, её тепло, её дрожь под своими пальцами. Это был не просто поцелуй — возвращение. Домой. К ней. К себе.

Амина не могла больше сдерживаться — её руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы. Она притягивала его ближе, сильнее, словно надеясь раствориться в нём, спрятаться от всего, что осталось за пределами этих объятий.

Она откинулась назад на диван, увлекая Евгения за собой, и, когда его тело оказалось над её, впервые за долгое время ощутила себя не одинокой, не слабой, не брошенной.

А — любимой.

И в его объятиях — защищённой.