Глава 31

Амина кружилась по кухне, словно порыв теплого ветра. На ней была свободная белая рубашка — явно мужская, чуть великоватая, с мягкой шелковистой тканью, которая красиво спадала с плеч и окутывала тело невесомым облаком. Два нижних края играли при каждом её движении, едва касаясь бёдер. На ногах — черные полупрозрачные чулки с широкими кружевными полосками сверху, контрастно оттенявшие светлую ткань рубашки и подчёркивающие изящность её длинных ног.

Из смартфона на столешнице доносилась ритмичная, чуть хулиганская песня, и Амина беззаботно подпевала, хрипловато, вполголоса, совершенно не думая о том, как звучит со стороны. Её волосы были небрежно собраны в высокий пучок, и несколько прядей выбились, прилипая к разрумянившимся щекам. Она порхала между плитой и разделочной доской, то приплясывая, то крутясь на носочках, как будто кухонный пол — сцена, а её голос и настроение — оркестр.

В духовке уже пеклась домашняя пицца, аромат которой наполнял квартиру и смешивался с запахом жарящегося на сковороде стейка. Амина ловко бросала на тесто кусочки помидоров и свежий базилик, тут же вытирая руки о край рубашки, словно это было её привычным фартуком. Она смеялась сама себе, делала пару шагов в такт музыке, закручивалась на пятках и, подойдя к сковороде, ловко перевернула мясо, издав победный звук — «ха!» — будто выиграла матч.

Она так увлеклась, что не заметила, как открылась входная дверь. Столяров вошёл бесшумно, как и всегда, сдержанный, внимательный. Он остановился в дверном проеме кухни, прислонился плечом к косяку и застыл, наблюдая. Свет из окна играл на его лице, а взгляд был прикован к Амине — такой живой, настоящей, сияющей. Она не заметила его, пока не подошла к столу, слегка пританцовывая, и вдруг не вздрогнула от его голоса.

— Знаешь, на это можно смотреть бесконечно, — негромко сказал он, и в голосе его было всё: нежность, восхищение, сожаление и счастье.

Амина резко обернулась. Несколько прядей выскользнули из пучка и упали на лицо. Она замерла, а потом, узнав Евгения, рассмеялась — по-настоящему, открыто, будто в эту секунду из её души вышел весь остаточный страх. Она схватила полотенце, шлёпнула им по столу и сделала шаг к нему.

— Ты совсем меня не пугаешь, ты в курсе? — усмехнулась она, но в глазах её блестело что-то глубже обычной радости.

— И не собираюсь, — отозвался он мягко и шагнул навстречу. Их взгляды встретились, и в этой тишине, среди запахов пиццы и мяса, среди ритмов песни, доигрывающей в телефоне, всё вдруг стало до невозможности правильным.

Она снова была дома. И теперь — не одна.

Амина, смеясь, легко подпрыгнула ему навстречу, и Столяров без малейшего усилия подхватил её под ягодицы, крепко удерживая на весу. Она рефлекторно обвила его талию ногами, скользнув по ткани его рубашки коленями, и запрокинула голову, звонко рассмеявшись. Её волосы рассыпались по плечам, а глаза сияли искренней радостью.

— Ты как всегда в отличной форме, — с восхищением сказала она, глядя ему в лицо.

Евгений усмехнулся, чуть приподняв одну бровь.

— А ты — лёгкая, как перышко, — ответил он, с легкостью удерживая её, будто она действительно ничего не весила. Его руки уверенно держали, пальцы чуть сжались, и в этом прикосновении чувствовалась и сила, и забота.

Амина прижалась к нему чуть крепче. Ей всегда нравилось это ощущение — когда он держит её, когда весь мир будто уходит куда-то в сторону, остаются только они двое, и в его объятиях — её дом.

— Почти всё готово, — сказала она, прерывисто выдохнув. — Пицца и стейк.

Столяров наклонился чуть ближе, хитро улыбаясь:

— Я бы с удовольствием сразу перешёл к сладкому.

Амина рассмеялась, тепло, мягко, и, наклонившись, коснулась его губ коротким поцелуем. Он был лёгким, но не безобидным — обещанием, намёком, искрой.

— Сначала я тебя накормлю, — шепнула она, снова ловя его взгляд. — А потом уже всё остальное.

— Ты умеешь мотивировать, — хрипло произнёс Столяров, не отпуская её, и в его голосе звучало одновременно желание, благодарность и уважение.

Нехотя, с последним тёплым выдохом у её шеи, Евгений всё же отпустил Амину, аккуратно поставив её на пол. Он задержался взглядом на её лице, будто не хотел терять ни одного мгновения, и, мягко коснувшись пальцами её руки, развернулся и быстрым шагом ушёл в ванную. Сквозь закрытую дверь послышался шум воды — ровный, уверенный, как и сам Столяров.

Амина осталась на кухне, немного ошеломлённая. Щёки горели, губы по-прежнему пульсировали от его поцелуев. Сглотнув, она провела ладонью по волосам и глубоко вдохнула. Надо было собраться. Она открыла духовку, достала горячую пиццу, расставила тарелки, достала салат, поставила бокалы и бутылку белого вина — не крепкого, лёгкого, какого Женя любил. Всё внутри неё ликовало. Она порхала по кухне — грациозно, с лёгкостью, с тихим счастьем в движениях. Дом, тепло, аромат еды… и он — снова рядом.

Когда дверь ванной открылась, она повернулась — и замерла. Евгений стоял в проходе, босиком, в одних спортивных тёмных брюках, с капельками воды на ключицах и немного растрёпанными от полотенца волосами. Он был невероятно красивый. Надёжный. Мужчина, рядом с которым чувствовала себя живой.

— Я приготовила твою любимую… — начала было она, поднимая на него глаза.

Но договорить не успела. Он пересёк кухню в два шага и одним движением обхватил её, крепко прижав к себе. Его губы накрыли её, горячо, требовательно. В этом поцелуе было всё: тоска, желание, нежность, ревность ко времени, которое они потеряли. Амина тихо охнула, но не отстранилась — напротив, прильнула ближе, отозвавшись на этот порыв всем телом.

Он был таким — прямым, страстным, всегда знающим, чего хочет. И сейчас он хотел её.

А она — его. Только его.

Его руки скользили по её телу, будто заново открывая каждый изгиб, каждую линию, словно боясь упустить даже мгновение этой близости. Губы не отпускали её, горячие, влажные, в каждом движении — обещание и требование. Амина чувствовала, как её кровь вспыхивает под его прикосновениями, как каждый нерв натянут, как струна, готовая зазвенеть от малейшего касания.

Он приподнял её, и она обвила его бедра ногами, впиваясь пальцами в напряжённые мышцы спины. Их дыхание смешалось — прерывистое, жаркое, — и каждый вдох был наполнен ароматом его кожи, свежей, чуть горьковатой от воды и чего-то неуловимо мужского.

— Женя… — прошептала она, но он заглушил её имя новым поцелуем, глубже, безудержным, словно хотел вобрать в себя сам её стон.

Его ладонь скользнула под ткань её одежды, и она вздрогнула, когда пальцы коснулись обнажённой кожи. Каждое прикосновение оставляло след — невидимый, но жгучий, как будто он рисовал по ней языками пламени. Амина откинула голову, давая ему доступ к шее, к ключицам, к тому месту за ухом, где пульс бился так отчаянно.

Он знал её. Знал, как заставить её задрожать от одного лишь шёпота губ на чувствительной коже внутренней стороны бедра. Знал, как заставить её забыть всё, кроме этого момента, кроме этого безумия, в котором не было ни прошлого, ни будущего — только они, только этот всепоглощающий огонь.

И когда их тела наконец слились в одном порыве, Амина почувствовала, как мир взрывается миллионами искр. Каждое движение было и болью, и наслаждением, каждое касание — и нежностью, и яростью. Она цеплялась за него, теряя границы, растворяясь в этом вихре, в этом фейерверке чувств, где не было ничего, кроме него.

— Только ты… — прошептал он, и в этих словах была вся вселенная.

И она соглашалась — без слов, всем своим существом. Потому что в его объятиях она была не просто живой. Она была — целой.