Глава 9.

Восемь лет спустя

Жара этим летом стоит невыносимая.

Такая, что асфальт плывёт, открытые окна не спасают, кондиционер гудит, как старый трактор, и всё равно воздух плотный и липкий.

Сегодня открываю салон раньше обычного. У нас инвентаризация. Бумаги, накладные, остатки по складе, сверка расходников и сроков. Шампуни, краски, оксиданты, перчатки, одноразовые простыни, ампулы, воск, сахарная паста, иглы для мезотерапии, если вдруг с поставкой в этот раз опять начнутся пляски. Нормальная рабочая рутина. Такая, о которой восемь лет назад я даже мечтать боялась.

На мне простая белая рубашка, тонкие брюки, волосы собраны в тугой хвост, потому что иначе шея мокрая через десять минут. Я пью воду литрами и всё равно кажется, что еще немного и я умру от обезвоживания.

Со мной еще сегодня Ваня.

Потому что каникулы.

А у него энергии на троих мужиков и один трактор.

И оставить дома на пять минут восьмилетнего мальчика сравнимо разве, что развести костер посреди комнаты и очень сильно надеяться на то, что не разгорится пламя.

Ваня сидит на ресепшене и строит из визиток башню. Башня уже выше его лба, а лоб у него широкий, упрямый, папашин, как однажды сказала мама.

Я до сих пор помню эту фразу. Она почему-то занозой засела в моей голове.

– Мам, а если я сделаю её ещё выше, она рухнет? – спрашивает он, не поднимая головы.

– Рухнет, – отвечаю я, листая ведомость по складу. – И потом ты будешь собирать это всё по полу.

– Я могу не собирать, – философски заявляет он.

– Можешь. Тогда буду собирать я. А потом тебе будет очень скучно без планшета неделю.

Башня внезапно быстро разбирается, а визитки аккуратной стопкой возвращаются на место.

Я сдержанно улыбаюсь, потому что этот ребёнок — моя карма. Мой юмор и моя нервная система в одном флаконе.

Если смотреть на меня со стороны, я сейчас вполне успешная взрослая женщина. Свой небольшой салон красоты, в перспективном, развивающемся районе.

Нормальный график, постоянная база клиентов, команда хороших мастеров. Не элитный “люкс”, где шампанское в бокалах, но и не подвал с одной кушеткой. Середина, которая кормит, если работать.

А если заглянуть внутрь, то я не железная леди, а обычная женщина.

Со своими страхами. Бессонными ночами. И тревогой, которая иногда накрывает без причины. Просто потому что слишком много ответственности на плечах.

Со счетами, которые нужно оплатить вовремя. С арендой, которая не ждёт моего плохого настроения. И мастерами, которым я должна зарплату, даже если месяц вышел слабым.

Еще и сын-шалопай, который может за пять минут превратить тихий день в апокалипсис.

Сильная женщина — это красивая формулировка.

Но в реальности это часто женщина, которая просто не может позволить себе быть слабой.

Лера за эти восемь лет тоже изменилась.

Не просто повзрослела. А многое пережила.

Жизнь у неё не сложилась в аккуратную картинку с ипотекой и котом. Она пыталась построить её, честно пыталась.

Был мужчина. Надёжный на словах. Были планы, общая аренда, разговоры про будущее. Они даже расписаться успели. Лера не хотела пафосной и пышной свадьбы, да и родне сообщать не спешила.

А потом его не стало.

Авария. Декабрь. Скользкая трасса. Дурацкая цепочка случайностей, из которых складываются трагедии. Он выехал к родителям на пару часов и не доехал.

Лера позвонила мне тогда ночью. Голос у неё был чужой, ровный, почти спокойный, как у человека, который ещё не понял, что случилось.

Я приехала к ней с Ваней на руках, потому что оставить его было не с кем. И мы сидели втроём на её кухне. Она, я и ребёнок, который не понимал, почему тётя Лера так громко плачет.

После истерики. Она просто замолчала.

На несколько месяцев.

Потом была больница... Потом терапия, долги, его кредиты, которые всплыли после похорон. Потом продажа машины, переезд в меньшую квартиру, бесконечные бумажки и очереди.

Я тогда впервые увидела, как человек может сломаться...

Она похудела, осунулась, волосы отстригла почти под каре, будто отрезала прошлое вместе с длиной. Но со временем всё же смогла взять себя в руки и продолжить жить.

Сейчас у неё маленькая съёмная студия и работа в логистической компании. Она встаёт в шесть утра, ездит через полгорода, умеет разговаривать с водителями так, что они её уважают, и с начальством так, что её не трогают.

Мы поддерживаем друг друга. Как иначе?

Когда мне тяжело, то я звоню ей. Когда на неё накатывает, то она приезжает ко мне.

Просто мы обе прекрасно знаем, что жизнь может ударить так, что дыхание выбьет надолго.

С моей мамой… всё сложнее.

Мы не стали “как подружки”. Мы не превратились в красивую историю примирения. Мы просто научились существовать друг рядом с другом на безопасной дистанции.

Она звонит раз в месяц. Иногда приезжает. Не надолго. Привозит гостинцы, вещи Ване на вырост, любит сказать: “ну ты, конечно, молодец, но могла бы и лучше”.

И я уже не цепляюсь. Я научилась не искать в её словах любви. Я научилась слышать заботу там, где она умеет её давать: в пакетах с едой, в поступках, в скупом “береги себя”.

Иногда мне кажется, что она тоже устала быть железной.

Но признаться в этом ей страшнее смерти.

Я работаю. Много. Поначалу пахала так, что падала. Потом научилась делегировать. Потом стала расширяться.

Я стала умнее. Жёстче.

Сегодня я пытаюсь сосредоточиться на инвентаризации, но сосредоточиться, когда рядом Ваня, невозможно. Он как маленький ураган и если в салоне тишина, значит он где-то замышляет преступление.

К четырём у нас уже просто аншлаг.

Маникюр забит до восьми вечера, окрашивание встык, с паузой ровно на проветрить кабинет, массаж с ожиданием в коридоре.

Девочки работают на скорости, но без суеты.

Я периодически выхожу в общий зал и проверяю, чтобы всё шло по плану. Киваю, улыбаюсь, отвечаю на вопросы и возвращаюсь обратно в свой кабинет.

За Ваней, я как всегда, попросила присмотреть Веру, администратора с ресепшена.

– Вера, если что он у меня гиперактивный, но управляемый, – предупредила я с улыбкой.

– Ничего, – спокойно ответила она. – У меня племянник такой же. Прорвёмся.

Если честно, я часто пользуюсь её добротой. Вера спокойная, уравновешенная. Она может одновременно записывать клиентку на следующий месяц, принимать оплату и объяснять Ване, почему нельзя так сильно раскручивать кресло.

Иногда мне даже неловко.

Я думаю, что впору уже брать её на второй оклад няней. Потому что то, что она делает для меня, выходит далеко за рамки должностной инструкции. Администратор не обязан следить за моим ребёнком, пока я разбираюсь с инвентаризацией или закрываю кассу. Но она следит. Без недовольства.

– Вера, – говорю я, не отрываясь от ведомости, – можешь за Ваней присмотреть пару минут? Мне надо на складе всё пересчитать, а он уже на низком старте.

– Конечно, – отвечает Вера и я уже спешу дальше по своим делам.

Склад у нас маленький, но забит под завязку. Я встаю на табурет, достаю коробки, сверяю партии, записываю. Кондиционер в коридоре не дотягивает сюда совсем. Духота страшная.

Когда я заканчиваю с первым стеллажом, меня вдруг накрывает лёгкое беспокойство. Материнская интуиция. Она всегда просыпается, когда ребёнок слишком долго сидит тихо.

Я выхожу в коридор, заглядываю на ресепшен.

Вера сидит и сосредоточенно смотрит в компьютер.

– Вера… – начинаю я чувствуя легкое волнение в груди.

– Да? – поднимает она на меня глаза.

– А Ваня где?

Вера моргает. Один раз. Второй.

– В смысле… – она чуть напрягается и оглядывается по сторонам. – Он же только что был…

Она смотрит вниз, на стойку, где валяется планшет и пазлы.

Вани нет.

– Он… в туалете, наверное? – осторожно говорит Вера, и по её тону понятно, что она его упустила из виду и потеряла.

Я закрываю глаза на секунду.

– Вера, – прикрываю глаза, – он же сейчас здесь всё перевернет...

– Я отвернулась буквально на минуту… – начинает оправдываться она.

– Я знаю, – перебиваю я и выдыхаю. – Давай искать.

Сердце ускоряется, но я не паникую. Я уже восемь лет мать. Паника — роскошь. Я умею делать вид спокойствия даже тогда, когда внутри всё холодеет.

Я иду в свой кабинет, быстро осматриваю. Его там нет. Заглядываю на склад, где была пару минут назад, но там тоже пусто. В туалете его тоже нет, только мокрые следы на полу, как доказательство, что кто-то бегал.

И тут я слышу сзади шорох.

Поспешный. Тревожный. Такой, от которого у матерей моментально включается внутренний датчик беды.

Я резко оборачиваюсь.

И по коридору, прямо в сторону моего кабинета, летит на бешеной скорости мой Ванька.

Без футболки...

Голый торс блестит от пота, кожа красная от жары и от бешеного бега. Волосы взъерошены, будто его продувало ветром на скорости сто километров в час. Глаза горят ярко, азартно.

В этом взгляде нет невинного я просто бегаю. Там чистое: я спасаюсь.

Я даже не успеваю ничего сказать. Тело реагирует раньше слов.

Несусь за ним.

Он влетает в мой кабинет, как пуля, и я успеваю ровно к тому моменту, когда он, торопливо, не глядя на меня, лезет в шкаф с полотенцами.

– Мам! – шипит он из глубины шкафа, как маленький заговорщик. – Мам, ты меня не видела.

Смотрю на него и в голове за две секунды успевают пробежать две мысли.

Первая: Господи, за что.

Вторая: Сейчас что-то произошло.

Потому что Ваня не просит ты меня не видела просто так. Ваня может хитрить, увиливать, врать, что само разбилось, но прятаться в шкаф — это уже новый уровень.

Я делаю вдох. Один. Второй. И говорю предельно спокойно.

– Ваня. Почему ты без футболки?

– Она мне мешала, – быстро отвечает он из шкафа и явно врет. – Мам, ты просто скажи, что ты меня не видела, ладно?

– Ваня… – я делаю шаг к шкафу. – Что ты натворил?

– Ничего! – слишком громко отвечает он.

В этот момент из зала раздаётся шум.

Самый настоящий грохот, как будто что-то упало, и чей-то голос, резкий, злой что-то неразборчивое бубнит.

У меня сердце ухает вниз, прямо в пятки.

Потому что я знаю своего сына.

Если Ваня бежит без футболки и прячется в полотенцах, значит, он не просто пакостит.

Он уже устроил событие.

Я подхожу к шкафу, резко распахиваю дверцу и встречаюсь взглядом с сыном.

Он сидит там, среди полотенец, как маленький преступник в логове. Глаза огромные. Пальцы сжимают ткань так, будто она может защитить его от моего правосудия.

– Сиди здесь, – говорю строго. – И не высовывайся. Понял?

Он кивает, широко распахнув глаза, и впервые за последние пять минут выглядит не героем боевика, а ребёнком, который внезапно осознал последствия.

Я вылетаю из кабинета и почти бегу в зал.

Шум там наростает ...