Глава 17.

Смотрю на собственное отражение, как на чужого.

Лицо мокрое. Капли воды стекают по вискам, скрываются за воротник рубашки.

Шум в ушах постепенно стихает.

Не сразу. Волнами.

Сначала уходит самая мерзкая, режущая часть. Та, от которой звук становится как из-под воды и всё начинает раздражать до ярости.

Потом остаётся только глухой гул. Но с ним я уже научился жить.

Не в первой.

И если честно, меня бесит не сам откат, а причина.

Не разговор о службе. Не вопросы.

Тома. Именно встреча с ней подорвала выдержку.

Я выпрямляюсь.

Хватит.

Дышу глубже, умываюсь ещё раз, стряхиваю воду с пальцев. Таблетка уже начинает работать.

Ксюша все еще стоит за моей спиной, не разжимая рук.

– Полегче? – спрашивает она едва слышно.

– Да, – отвечаю сухо.

Это не совсем правда. Такие вещи не проходят бесследно за пять минут, они просто отступают в тень, затаиваясь до следующего триггера, но этого ответа достаточно, чтобы мы оба могли сделать следующий вдох и вернуться в игру под названием «знакомство с родителями».

Я медленно разворачиваюсь в кольце ее рук. Ксюша смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах я вижу неприкрытую тревогу. Она не злится за сорванный ужин, не обижается на моё внезапное бегство; она просто боится за меня, и это её сопереживание кажется мне сейчас ценнее всех вежливых слов.

– Спасибо, – благодарю негромко.

Она часто моргает, на мгновение сбитая с толку, будто я сказал что-то на забытом языке, которого она не ожидала услышать.

– За что? – шепчет она, всматриваясь в моё лицо.

– За то, что понимаешь, – я смотрю ей прямо в глаза, и на долю секунды дистанция между нами сокращается до минимума.

Ксюша криво, немного горько улыбается.

– Запомню этот исторический момент, – произносит она, пытаясь вернуть беседе легкость, которой нам обоим сейчас так не хватает. – Илья Владимирович умеет быть признательным, это стоит записать в хроники.

Я чуть качаю головой, чувствуя, как внутри окончательно встают на место все предохранители. Шум в ушах стих, оставив после себя лишь легкую пустоту и готовность доиграть этот вечер до конца, чего бы мне это ни стоило.

– Пошли, – мягко освобождаюсь из её объятий, поправляю манжеты и первым направляюсь к двери, снова надевая маску спокойного, уверенного в себе человека.

При нашем появлении, родители Ксюши поднимают на меня настороженные взгляды.

Я неспешно беру салфетку, расправляю ее на коленях и делаю глоток воды, чувствуя, как внутри окончательно выстраивается глухая оборона.

– Прошу прощения, – произношу ровно. – Я готов продолжить. Что именно вас интересует?

Сергей Викторович оживляется мгновенно. В глазах его вспыхивает азарт человека, который привык дожимать ситуацию и не терпит белых пятен в биографии тех, кто входит в его ближний круг.

– Ну раз вы сами предлагаете, – произносит он, откладывая нож с таким видом, будто мы переходим к самому главному раунду переговоров. – Тогда начнем с простого. Почему ушли со службы?

Я смотрю ему прямо в глаза, не позволяя себе ни моргнуть, ни отвести взгляд.

– После ранения.

За столом что-то меняется. Мать Ксюши едва заметно напрягается, а сама Ксюша опускает глаза, изучая рисунок на скатерти.

Но Сергей Викторович, человек другой закалки, он не отводит глаз, продолжая этот негласный поединок.

– Серьезного?

– Да.

– Простите за прямоту, – извинения его совершенно формальны. – Это была причина вашего ухода?

– Да.

Я чувствую, как он пытается аккуратно прощупать почву, торгуясь за право доступа к моей личной территории, но я не собираюсь оставлять место для домыслов. Недосказанность порождает ненужные фантазии, а мне нужна ясность.

– Если не секрет, насколько серьёзного?

Я беру бокал, делаю глоток.

– Настолько, что вместо одной ноги у меня теперь протез.

Ксюшина мать тихо ахает.

Сергей Викторович молчит секунду. И я продолжаю сам.

– Ниже колена, – продолжаю я буднично. – Правая нога. Рабочий протез, не из дешевых. Хожу нормально, машину вожу без ограничений, работаю по четырнадцать часов в сутки. Бегать марафоны не собираюсь, но жить умею полноценно.

Пауза становится неподъемной. Я вижу, как в глазах Натальи Петровны жалость начинает вытеснять настороженность, и это худшее, что может произойти.

Я кожей чувствую, как они начинают примерять на меня образ «жертвы», и рублю это на корню, пока метастазы сочувствия не расползлись.

– Это не повод смотреть на меня как на инвалида, – говорю ровно. – Это повод понимать, почему я закрыл тот этап.

Сергей Викторович медленно кивает.

– Принято.

Он делает торопливый глоток воды.

– Тяжело было?

Я усмехаюсь.

– А как вы думаете?

Он отвечает не сразу.

– Думаю, очень.

– Значит, правильно думаете.

Ксюша накрывает мою руку своей ладонью, но я убираю ее. Хватит на сегодня поддержки.

– После реабилитации, я понял, что возвращаться «в строй» не хочу. Не из-за страха. Просто у каждого мужчины есть предел, за которым нужно делать выбор. И я выбрал... Занялся логистикой не сразу. Сначала хватался за любые возможности, пробовал, ошибался. Потом собрал людей, в которых уверен. Сейчас фирма небольшая, но она живая, без долгов и с понятными перспективами. Перевозки, склады, работа по регионам. Всё сам. С нуля.

Он откидывается на спинку стула, и теперь он смотрит на меня совсем иначе. В его взгляде больше нет того колючего недоверия, с которым встречают подозрительного претендента на руку дочери. Теперь там уважение.

Может именно поэтому я внезапно чувствую потребность выложить карты на стол, не прячась за удобными полутонами и вежливыми недомолвками.

– Я искренне благодарен Ксении за то, что она сейчас со мной, и за её терпение, которое порой кажется мне безграничным, – произношу я удивительно спокойно, почти отстраненно. – Но я вполне пойму вас как родителей, если вы не одобрите её выбор. Более того, я сочту вашу позицию логичной и обоснованной.

Ксюша резко поворачивает голову в мою сторону, и я боковым зрением вижу, как в её глазах вспыхивает протест, смешанный с непониманием.

– Илья… – начинает она, но я слегка поднимаю руку, призывая её дать мне закончить.

– Я человек с тяжелым багажом, который не сбросить на обочине. У меня есть прошлое, о котором я не планирую рассказывать за семейным ужином, и здоровье, которое, несмотря на все усилия медицины, никогда не вернет мне прежнюю легкость. Если вам кажется, что вашей дочери нужен более понятный, предсказуемый и, если хотите, «простой» вариант для жизни, то я не стану вступать в споры. Я первый соглашусь, что она заслуживает лучшего.

Сергей Викторович смотрит на меня долго, не мигая, будто взвешивает каждое моё слово. А потом он коротко, почти беззвучно, хмыкает.

– Да бросьте вы, Илья, – говорит он неожиданно мягко, и эта перемена в тоне заставляет меня внутренне подобраться. – Сейчас парни пошли такие, что смотреть тошно… одни девки и тачки на уме. Ни внутреннего стержня, ни царя в голове. Сегодня у них один бизнес-план, завтра другой, а послезавтра они выдают «я еще не определился в жизни». А вы прошли через мясорубку, после которой человек либо окончательно ломается, либо закаляется до состояния монолита. Судя по тому, что я вижу перед собой, вы цену жизни и каждому прожитому дню знаете не по учебникам.

Я молчу, потому что на такие слова нет заготовленных скриптов.

– А это, Илья Владимирович, в конечном счете важнее любых идеальных ног и красивых сказок о вечном счастье. Моя дочь — взрослая женщина, а не восторженная девочка. Ей не сказочный принц нужен, который исчезнет при первом запахе пороха. Ей нужен человек, который не побежит, когда станет по-настоящему трудно.

Ксюша смотрит на отца с почти детским, нескрываемым удивлением, будто впервые за много лет услышала от него то, что он на самом деле думает о людях. Наталья Петровна аккуратно промокает губы салфеткой и добавляет едва слышно, но веско:

– Главное, Илья, чтобы вы были друг к другу бережны. Мир и так слишком колючий, чтобы еще и дома отношения выяснять.

Я коротко киваю.

И оставшаяся часть вечера течет ровнее, разговор переходит в спокойное русло, но где-то глубоко внутри меня по-прежнему гуляет сквозняк.

В груди всё равно остается странная, вакуумная пустота.

Не потому, что знакомство прошло плохо, напротив, оно прошло идеально. Просто в такие моменты я особенно остро чувствую, что меня здесь как будто наполовину нет.

Из ресторана мы выходим уже затемно.

Ксюша идет рядом, почти приплясывая от избытка эмоций; она что-то увлеченно говорит, и в её голосе звучит та самая торжествующая нотка облегчения, которую невозможно скрыть.

Она пересказывает реакцию матери, по-своему интерпретирует суровые кивки отца и без конца повторяет: «Ну вот, Илья, я же тебе говорила, что всё будет нормально, что они поймут», попутно замечая, как редко Сергей Викторович удостаивает кого-то подобным уважением.

Я молча открываю ей дверь, дожидаюсь, пока она устроится в кресле, и сажусь за руль.

Ксюша продолжает говорить. Я же смотрю в лобовое стекло на огни большого города, но вместо них перед глазами начинает проступать совсем другой пейзаж.

Меня неумолимо затягивает туда, где всё началось...