Глава 18.

Почти девять лет назад

Ночь стоит на удивление тёплая, из тех редких, по-настоящему летних ночей, когда воздух не остывает даже спустя часы после заката.

Уличные фонари попадаются редко, их тусклый свет выхватывает лишь небольшие участки тротуара, оставляя между ними глубокие провалы темноты, из-за чего привычная дорога домой кажется сейчас намного длиннее.

Шагаю неторопливо, и вовсе не потому, что устал после долгого дня или меня клонит в сон. Нет. Я просто отчаянно, всеми силами не хочу, чтобы этот фантастический вечер заканчивался.

Всего несколько минут назад я проводил Тому до её подъезда.

Она стояла там, в своём лёгком платье, которое так шло ей и едва касалось коленок. Тома смотрела на меня снизу вверх, чуть закинув голову, и эта её застенчивая улыбка вышибала из лёгких весь воздух, заставляя сердце бухать о рёбра, как шальное.

Ладонями поглаживал ее поясницу, сминая податливую ткань платья, ощущая под ней тепло её кожи.

Притянул её ближе, вжимая хрупкое тело в своё, вдыхая нежный запах, от которого башка шал кругом.

Дыхание моей девочки сбилось, стало прерывистым и горячим, обжигая мне шею.

Запустил пятерню в её волосы, не заботясь о причёске. В этот момент нежность во мне перемешалась с какой-то первобытной, дикой жаждой. Хотелось и спрятать её от всего мира, и одновременно сорвать это чертово платье прямо здесь.

Я наклонился, с жадностью целуя ее. А потом вдруг перешёл на рваный, отчаянный шёпот, выдыхая её имя прямо ей в рот.

Она ответила так же горячо, вцепившись пальцами в мои плечи, выгибаясь навстречу, и в этом её безмолвном ответе было столько страсти и безоговорочного доверия, что у меня перед глазами всё поплыло.

В груди пекло так, что казалось вот-вот мотор не выдержит. Это была не просто влюблённость, это была какая-то одержимость, вперемешку с тихим, почти болезненным обожанием.

– Напишешь мне сразу, как только дойдёшь? – спросила она негромко, отстраняясь.

И в её голосе, как всегда, проскользнула эта трогательная, едва заметная забота, которую я ценил больше всего на свете.

– Обязательно напишу, – пообещал я, стараясь говорить серьёзно, хотя улыбка сама собой просилась на лицо.

– Смотри, не забудь. Я буду ждать.

– Да ладно тебе, Тома. Я когда-нибудь хоть раз забывал это сделать?

Она забавно фыркнула, смешно сморщив нос. Не выдержав, я тогда наклонился к ней и поцеловал её еще раз. На этот раз поцелуй вышел быстрым, почти мимолётным, но таким пьянящим и горячим, что у меня до сих пор, кажется, губы помнят его.

Тома чуть отстранилась, мягко положив ладонь мне на грудь, и шепнула, оглядываясь на окна:

– Всё, иди уже, давай, пока мама случайно в окно не выглянула и нас не засекла.

Теперь я иду по дороге домой и думаю о ней. Уже мысленно начинаю выстраивать наше будущее у себя в голове, кирпичик за кирпичиком.

Думаю о том, что пора завязывать с этими свиданками и пора снять квартиру, где-нибудь поближе к парку, чтобы ей было где гулять. Потом свадьба. А дальше… дальше дети, дом, тихие вечера вместе.

Всё это будущее кажется мне сейчас таким осязаемым, что я готов поклясться, что уже вижу. Я определился по жизни. И мне чертовски нравится тот маршрут, что выстраивается.

Где-то вдалеке, за полосой редких деревьев, глухо рычит мотор. Пролетает одна машина, следом вторая.

Я уже почти дохожу до поворота, как вдруг пространство за спиной разрезает визг тормозов.

Черный внедорожник влетает мне наперерез внезапно. Машина резко тормозит в паре метров от меня. Я останавливаюсь на автомате, тело напрягается, машинально принимаю стойку, готовый к драке в любой момент. Инстинкты просыпаются мгновенно, выбрасывая в кровь порцию адреналина.

Тяжелая дверь распахивается, из салона звучит ритмичная музыка.

– Кравцов?! – рявкают басом.

Из внедорожника вываливается крупный, литой мужик, в черной футболке, которая обтягивает развернутые плечи и грудь так плотно, что сразу понимаешь, что человек в спортзале не просто время убивает, он там живет. Движения у него резкие, пружинистые.

Я замираю на секунду, сканируя силуэт, и вдруг из глубин памяти выплывает знакомый оскал. В голове мгновенно прокручивается тот день после выпускного, когда наши пути разошлись окончательно и, как казалось, бесповоротно.

Я, правильный мальчик из хорошей семьи, потащил документы в приемную комиссию универа, нацелившись на престижный ВУЗ.

А Димка... Димка, махнув рукой на аттестат, сгреб вещички и через неделю уже стригся «под ноль» на призывном пункте, выбрав армейскую лямку вместо лекционных залов.

– Димка?! Ты, что ли? – голос сам собой теплеет, выбивая из головы остатки ночной меланхолии.

– Илюха! Твою мать, глазам не верю! – он в два шага сокращает дистанцию, и мы сшибаемся в крепком мужском рукопожатии, которое переходит в жесткий хлопок по плечу. Рука у него тяжелая. – Охренеть… – Димка отстраняется, оглядывая меня с ног до головы, и в его глазах вспыхивает тот самый бесшабашный азарт, который я помню еще по школьным дракам за гаражами. – Сколько лет, сколько зим! Живой, чертяка!

– Да всё путем, – я невольно усмехаюсь, чувствуя, как внутри просыпается старое пацанское братство. – Ты-то какими судьбами здесь? На таком аппарате?

Я перевожу взгляд на его тачку. Черный внедорожник хищно поблескивает боками в свете редких фонарей. Не новье, из тех моделей, что выпускались лет пять-семь назад, но вылизана до блеска, на широких катках, с глухой тонировкой.

И сам Димка Русских... он стал другим. В школе это был шумный, задиристый пацан, который лез на рожон по любому поводу, но сейчас передо мной стоял Мужик. В нем появилась какая-то пугающая собранность. Взгляд стал тяжелым, цепким, будто он моментально оценивает обстановку.

– Ты вообще как сам? Чем дышишь? – спрашиваю я, пытаясь нащупать прежнего Димку.

Я-то думал, он где-нибудь в ЧОПе впахивает, а тут... внедорожник, вид крутой.

– Да нормально всё, – он ухмыляется. – Живу помаленьку. Кручусь. А ты?

– Универ закончил, – я пожимаю плечами, стараясь не кичиться своим достижением перед другом, выбравшим другой путь. – Диплом получил, сейчас вот думаю, куда приткнуться. На военную кафедру, кстати, пролез, так что армия меня стороной обошла.

Димка прищуривается, и в этом прищуре сквозит что-то хищное, волчье. Опыт, которого у меня нет и, надеюсь, не будет.

– О как... Значит, без пяти минут офицер?

– Ну, типа того.

– Ну да, ну да… – Димка усмехается. Он сплевывает в дорожную пыль и смотрит на меня так, будто знает правду, которую я сам от себя прячу, за баррикадой из учебников и зачетов. – Это ты зря, Илюха. Сильно зря.

– В смысле? – я напрягаюсь. – Что не так?

Димка отходит на шаг, небрежно кивает подбородком в сторону ревущего внедорожника.

– Садись. Прокатимся, перетрем за жизнь.

Я на секунду замираю. Мой дом, вот он, за поворотом, там уже ждет уют, тишина и предсказуемое завтра. Но в этом внезапном предложении Димки есть какой-то вызов, привкус опасной свободы, по которой я, сам того не осознавая, изголодался за годы лекций и зачетов.

– Черт с ним, – роняю я. – Давай.

Я обхожу массивный нос машины и проваливаюсь в глубокое кожаное кресло пассажирского сиденья.

Димка рывком втыкает передачу, и машина, мягко рыкнув, выруливает на пустую дорогу.

Пару минут мы едем в молчании.

– Ты где сейчас осел? – спрашиваю наконец.

– Служу, – бросает он, не отрывая взгляда от дороги.

– Где именно?

Он на мгновение поворачивает голову, и я натыкаюсь на его холодный взгляд.

– Там, Илюха. Там.

Я всё понимаю без лишних слов. Уточнять географические координаты в таких случаях дурной тон.

– И как оно? – задаю я вопрос, который звучит глупо, но ничего другого в голову не идет.

– Как тебе сказать… Скучать некогда. Там всё честно. Либо ты, либо тебя. Зато… – он делает паузу, крепче сжимая руль, – зато там чувствуешь, что живешь по-настоящему. Каждая секунда имеет вес. А здесь… здесь всё какое-то пластмассовое.

Я молчу, переваривая эту горькую правду. Он вдруг резко крутит руль, сворачивая в темный, заросший тополями двор старой пятиэтажки. Машина замирает, двигатель глохнет, оставляя нас в звенящей тишине.

– Выходим, – командует он.

Мы садимся на щербатую деревянную лавку у подъезда. Ночь обволакивает нас, где-то на верхних этажах бубнит телевизор, создавая иллюзию мирной жизни, но между нами этой иллюзии нет. Димка достает из кармана помятую пачку крепких сигарет, щелкает зажигалкой и протягивает мне.

Я качаю головой, глядя на огонек.

– Не курю.

– Правильно, – он глубоко затягивается, выпуская густой столб дыма в ночное небо. – Береги здоровье. Оно тебе еще пригодится. Только вот вопрос, а для чего бережешь?

Я не нахожусь сразу с ответом. Димка молчит пару секунд, изучая моё лицо, откидывает окурок. И после коротко бросает мне:

– Пошли ко мне. Хватит на лавке задницу морозить.

Мы поднимаемся в его квартиру. Холостяцкое логово, где из мебели только самое необходимое, зато всё функционально и по делу. Он сноровисто, по-армейски быстро накрывает на стол: какая-то нарезка, хлеб, консервы.

Разговор течет сам собой. Я расслабляюсь. Хмелею.

– Ну реально, ты чего здесь тухнешь, Илюх? – качает головой Димка.

– Да в смысле! У меня здесь девушка любимая, родители.

– И что дальше? – он рывком открывает окно, впуская в комнату ночную прохладу, и снова закуривает, выпуская дым в темноту. – Работать пойдешь потом в каком-нибудь душном кабинете за копейки, от звонка до звонка. Ты серьёзно этого хочешь?

Я хмыкаю, пытаясь защитить свой понятный, выстроенный мир, но слова звучат как-то неубедительно даже для меня самого:

– Ну а что делать? Жизнь такая. Все так живут.

– Родину защищать надо, – говорит он убийственно спокойно и уверенно.

Я смотрю на него, пытаясь поймать тень иронии, но её нет.

– Ты это серьёзно?

– А что? – он пожимает широкими плечами. – У тебя мозги работают как надо. Кафедра за плечами, база есть. Тебе там, в нормальном деле, самое место. Не бумажки перекладывать, а решения принимать, от которых жизнь зависит.

Димка наклоняется вперёд, гасит сигарету о край пепельницы, и его взгляд становится тяжёлым.

– Я сейчас парней набираю. Своих. Проверенных, тех, кто с головой дружит. Группа должна быть как один кулак.

– И?

– И деньги там другие, Илья. Не те подачки, что тебе в офисе предложат. Сможешь хату купить сразу, родителям помочь, Тому свою обеспечить так, чтоб ни в чём не нуждалась.

Он резко открывает шкаф, достаёт какую-то коробку и, не глядя, бросает мне на колени. Я ловлю её. Она неожиданно тяжёлая. Открываю. Внутри, на тёмном бархате, лежат медали. Боевые.

– Это… – я поднимаю на него взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Моё, – коротко бросает он. – За честную службу.

Я провожу пальцем по острому краю звезды, и внутри что-то глубоко запрятанное, мужское, первобытное, начинает резонировать с этим холодным металлом.

– Илюх, – он подаётся ещё ближе. – Там не про киношную романтику. Там про мужиков. Про то, что ты каждое утро просыпаешься и точно знаешь, зачем ты здесь. Ты чувствуешь своё предназначение на этой земле.

Он достаёт телефон, быстро листает галерею.

– Смотри сюда.

Экран светится, показывая фото. Группа парней с обветренными лицами и дерзкими улыбками.

Кто-то затягивается сигаретой, прислонившись к борту БТРа, кто-то с автоматом.

– Видишь? – он указывает пальцем в экран. – Это Санька. Помнишь его? С нашего двора, через два дома жил.

Я вглядываюсь в запылённое, но довольное лицо.

– Да ладно… Санёк?

– Он самый. А вот этот хмурый. Серый. Узнаёшь?

Я узнаю их всех. Это наши пацаны. Те, с кем мы дрались район на район, с кем гоняли мяч до темноты. Свои.

– Они уже там, – добивает Димка. – И чувствуют себя на своём месте. Они делают историю, пока ты учишь графики спроса и предложения.

Я смотрю на фото, и вдруг понимаю, что меня цепляет вовсе не пачка купюр и не блеск медалей. Меня бьёт под дых это чувство локтя. Братство. Свои люди, которые делают одно большое, опасное, но настоящее дело. Они там, в самом пекле жизни, а я здесь...

– Ну и? Что скажешь? – спрашивает он, откидываясь на спинку стула и давая мне время переварить.

Я откидываюсь назад, чувствуя, как в голове всё путается.

– У меня Тома, Дим. Мы планировали… свадьбу.

Он усмехается, но без злобы, скорее с пониманием.

– И что, будешь возле ее юбки всю жизнь? Ты думаешь, ей нужен муж, который будет всю жизнь считать копейки и жалеть об упущенном шансе?

– Да она не отпустит. Устроит истерику, свяжет по рукам и ногам.

– А ты не говори ей всей правды, – Димка пожимает плечами, будто предлагает самое простое решение. – Скажи: вахта. Поехал на Север или в Москву на закрытый объект, охранником или спецом по логистике. Деньги большие, связь не всегда есть. Кто проверять будет? Звонить ей будешь исправно, сообщения ванильные писать.

Я смотрю на него, поражённый простотой этой лжи.

– А родители? Отец не дурак, поймёт.

– Тем более не говори. Им спокойнее будет знать, что ты при деле и в безопасности. У нас пол-отряда так делает. Матери в возрасте, зачем им лишние седые волосы? Будут думать, что сын карьеру строит.

Он делает паузу, давая мне представить эту картину.

– А потом ты вернёшься, Илюх.

– И?

– И всё. Ты уже не будешь тем мальчиком с дипломом. Ты вернёшься Мужиком. С опытом, который не купишь, с деньгами, на которые построишь ей любой замок, и с уважением, которое будет читаться в глазах любого встречного. Ты героем вернёшься, Илья.

Слово «герой» звучит в этой маленькой кухне непривычно весомо. Оно кажется чужим, но внутри на него что-то откликается. Застарелая жажда подвига, заложенная в каждом пацане ещё с детства.

Я снова смотрю на экран телефона. На ребят. На Саньку и Серого. Они там. Вместе. А я здесь, один в своей «правильной» жизни.

И вдруг я чувствую, как эта мысль впивается в мозг. Меня начинает тянуть туда. Не логикой, не расчётом, а чем-то гораздо более глубоким и тёмным. Тем самым инстинктом, который гонит волка из тёплого логова в ночной лес.

– Подумай, – говорит Димка, убирая телефон и вставая, чтобы закрыть окно. – Но недолго.

Я киваю, но в глубине души уже знаю: дело не в «подумать».

Он зацепил меня за самый живой нерв. И эта мысль о «другой» жизни теперь просто так меня не отпустит. Она будет грызть меня изнутри каждую минуту, пока я не рискну.