Глава 19.

Я отмахиваюсь от того разговора с Димкой почти сразу.

Его слова не прошли мимо, а, наоборот, зацепили ту самую мужскую жилу, которая жаждет опасности, проверки на прочность и внятного смысла. Но я слишком хорошо знаю, что такие мысли, как заноза. Если прокручивать в голове, они начнут разрастаться и портить всё, что тебе дорого. А я умею отрезать лишнее.

У меня есть понятные, осязаемые планы. Есть Тома. И это перевешивает любой призрачный «героизм».

Через пару недель мы с Тамарой съезжаемся, перевозим коробки в однушку на самой окраине. Квартира скромная, но нам там чертовски хорошо. Потому что это пространство — наше. И теперь мы всегда вместе.

Практически каждое утро я лежу, закинув руки за голову, и смотрю, как Тома, сонная и взъерошенная, бредет на кухню в моей футболке, которая болтается на её хрупких плечах.

Она забавно щурится от первого солнца и готовит нам завтрак. В такие моменты в груди разливается приятное тепло.

Вот она — моя женщина. Вот он — смысл, ради которого стоит впахивать.

Я поднимаюсь, подхожу к ней сзади и обнимаю, смыкая руки на животе. Она сначала смешно фыркает, ведя плечом, но тут же расслабляется, откидывая голову мне на грудь.

– Мы с тобой поженимся, – говорю я ей прямо в изгиб шеи.

– Конечно, поженимся, – соглашается, накрывая мои ладони своими. – Только сначала накопим. На нормальную свадьбу, на платье. Чтобы всё по-человечески.

И мы начинаем откладывать. Каждый месяц, понемногу, ужимаясь в мелочах ради большой цели.

Я вгрызаюсь в работу. С моим дипломом быстро понимаю суровую правду, что твои корочки без опыта — это просто цветной картон.

Никого не волнует, что ты там заканчивал, всем нужен результат здесь и сейчас. И я начинаю с самых низов. Обычный логист в пыльном офисе. Бесконечные звонки, таблицы, накладные, разруливание проблем с водителями, которые вечно опаздывают или теряются на трассе.

Зарплата — смех, едва хватает на аренду и еду. Но я вцепляюсь в эту работу зубами. Я понимаю, что если сейчас дам слабину, если не вытащу нас из этой однушки, дальше болото засосет окончательно.

Я задерживаюсь до темноты, учусь на ходу, перехватываю чужие задачи, становясь незаменимым. Начальник, старый тертый калач, сначала смотрел на меня со скепсисом, мол, еще один «белый воротничок» пришел пересидеть.

Но со временем он начинает мне доверять. И у меня начинает получаться. Тяжело, со скрипом, но я вижу прогресс. Постепенно обрастаю кожей профессионала.

Мы уже присматриваем кольца в витринах, обсуждаем будущую ипотеку, строим наш маленький, безопасный мир...

Ровно до того момента, пока в один из серых будничных вечеров в моем кармане не начинает вибрировать телефон...

Отец никогда не позволял себе слабости. В моем детстве он был скалой. Если у него что-то болело, он просто крепче сжимал челюсти. Если на работе наваливались проблемы, то становился еще молчаливее, но никогда не перекладывал этот груз на нас.

Поэтому, когда в трубке раздался надломленный голос матери, внутри меня всё оборвалось. Я еще не знал подробностей, но уже натягивал куртку, понимая, что случилась какая-то беда.

– Илюш… ты можешь приехать? В первую городскую…

Диагноз в кабинете врача прозвучал оглушительно. Термины сыпались на меня градом. Показатели, гистология, стадия. Я слушал это медицинское многословие, но мозг вычленял только главное: время работает против нас. Нужна операция. Не завтра, а вчера. И уровень сложности такой, что в обычной городской больнице это превратится в лотерею со смертью.

– По ОМС мы вас, конечно, запишем, – врач устало листал карту. – Но очередь на полгода вперед. А сроки… сами понимаете, у нас их нет.

– А если платно? Здесь и сейчас?

Сумма, которую он озвучил ударила под дых. Это не были просто «большие деньги». Для меня, начинающего логиста в однушке на окраине, это была стоимость полета на Луну. Невозможная цифра.

Я вышел в коридор и тяжело опустился на лавку. Мама села рядом, маленькая, внезапно постаревшая, и накрыла мою ладонь своей дрожащей рукой.

– Мы что-нибудь придумаем, сынок… Дачу продадим, займем…

Я кивнул. Просто потому, что мужчина в этой семье теперь я. Потому что я сын, и я обязан быть этой самой скалой. Но внутри была выжженная пустота. Я лихорадочно считал в уме: наши с Томой накопления на свадьбу, остатки зарплаты, возможные кредиты… Арифметика была безжалостной. Не сходилось. Никак.

Через пару дней, снова сидя в больничном коридоре, я невольно подслушал разговор соседа по очереди. Крепкого мужика лет пятидесяти, который бодро рапортовал кому-то в трубку:

– Да всё, решили вопрос! По линии ведомства провели, в их местный госпиталь перевели… У них там свои квоты, свое оборудование. У военных с этим быстро. Своих не бросают...

Эти слова вонзились в мозг и остались там пульсировать. Вечером дома Тома встретила меня с настороженностью во взгляде. Она видела всё по моему лицу, по тому, как я избегаю взгляда.

– Сколько, Илья? – спросила она прямо, когда я наконец заговорил об операции.

Я назвал цифру. Она медленно села на край дивана, и я увидел, как в её глазах страх борется с упрямством.

– Мы найдем. Я с мамой поговорю. На заочное переведусь. Устроюсь еще на одну работу… Мы вытянем, слышишь?

Ага. И угробишь свою жизнь и своё будущее из-за меня...

Мне стало тошно от собственной беспомощности. Я смотрел на неё, такую хрупкую, готовую взвалить на себя этот непосильный груз ради моего отца, и понимал, что не позволю ей этого сделать.

Ночью сон не шел.

Я лежал, уставившись в потолок, а в ушах набатом гремел голос Димки из того вечера: «Родину защищать надо… С деньгами проблем не будет… Ты Мужиком вернешься… У военных свои льготы...»

Я яростно отталкивал эту мысль. Нет. Только не это. Я обещал Томе быть рядом, у меня перспективное будущее...

Но реальность скалилась мне в лицо пустым кошельком и тикающими часами в больничной палате.

Утром я вышел на балкон. Взял сигарету, первую за все годы, и достал телефон. Имя «Димка Русских» жгло экран. Палец замер над кнопкой «вызов», а потом нажал.

– Да, – Димка ответил мгновенно, будто ждал этого звонка все эти недели. Я сглотнул ком в горле.

– Это Кравцов.

Тишина на том конце была недолгой, а потом я услышал знакомую, хищную ухмылку:

– Ну, наконец-то проснулся.

– Мне нужна работа, Дим. Прямо сейчас.

– Понял. Я тебе адрес скину, приезжай завтра к двенадцати.

– Подожди… – я перебил его, чувствуя, как мосты за спиной начинают рушиться. – У отца беда. Нужна сложная операция. Срочно. И госпиталь… мне сказали, через вас можно быстрее.

Димка не стал разводить демагогию. Он сразу перешел на язык фактов, который я так ценил.

– Сделаем. У нас в ведомственных клиниках лучшие хирурги. Поставим твоего старика на ноги по высшему разряду, забудь про очереди. Но ты сам понимаешь, Илья… в этой жизни за всё нужно платить делом. Просто так квоты не раздают.

Я закрыл глаза. Перед глазами проплыли лица: измученный отец, плачущая мама, Тома в моей футболке на кухне… и цифры, бесконечные цифры счетов.

– Да. Я в курсе.

Контракт я подписываю быстро, почти не глядя в мелкий шрифт, словно эта спешка может заглушить инстинкт самосохранения. Ручка скользит по бумаге, оставляя жирный след, который в одно мгновение перечеркивает мою прошлую жизнь с ее графиками поставок и офисными интригами. Впереди сухие вопросы особистов, медосмотр.

Я выхожу на улицу сжимая в кулаке копию бумаг. Воздух кажется слишком разреженным. Теперь дороги назад нет, мосты сожжены, и впереди только неизвестность, упакованная в камуфляж и жесткий устав.

Домой я возвращаюсь поздно.

Тома на кухне — этот образ, который я столько раз прокручивал в голове как символ своего покоя, теперь режет по живому. Она стоит у плиты, помешивая ужин, и оборачивается на звук шагов.

– Ты где так долго был? – спрашивает она, и в её тоне проскальзывает тень обиды. – Я звонила три раза, телефон был недоступен.

– По работе, Том. Забегался, – я разуваюсь, прохожу на кухню и тяжело опираюсь руками о край стола.

Секунда тишины затягивается. В этот момент я принимаю самое сложное решение в своей жизни. Я выбираю ложь. Первую, настоящую ложь, которая ляжет фундаментом между нами.

– Мне предложили вахту, – произношу на удивление ровно.

Она замирает с лопаткой в руке.

– Вахту? Сейчас?

– Да, – я смотрю в окно, не выдерживая её прямого взгляда. – Москва. Закрытый объект, всё четко. Платят в три раза больше, чем я сейчас получаю.

Я называю сумму, ту самую, что прописана в контракте за боевые выходы. Тома медленно садится на табурет, её лицо бледнеет.

– Илюш… это правда такие деньги? – в её голосе смешиваются дикая радость и интуитивная тревога.

– Да, Том. Это шанс. За пару месяцев мы не просто вылезем из долгов, мы закроем вопрос с операцией отца. И на свадьбу останется, на ту, о которой ты мечтала.

Она закрывает лицо руками, и я вижу, как подрагивают её плечи.

– Господи… – шепчет она. – Наконец-то… я знала, что выход найдется и тебе обязательно повезет.

Я киваю, чувствуя, как внутри всё выгорает.

– Да. Повезло.

– А долго тебя не будет?

– Пару месяцев. Может, чуть больше, если зацепимся.

Она молчит, и я буквально кожей чувствую, как в ней идет война. Она хочет вцепиться в меня, запереть в этой однушке и никогда не отпускать, но она слишком любит моих родителей и слишком верит в наше будущее, чтобы сказать «нет».

– Я так не хочу, чтобы ты уезжал, – говорит она искренне и тихо. – Сердце не на месте.

Я делаю шаг, сокращая те несчастные полметра, что ещё отделяют нас. Сгребаю её в охапку, прижимаю голову к своей груди так крепко, чтобы она слышала только стук моего сердца, а не видела того, что сейчас плещется в моих глазах.

– Это временно, малыш. Всего лишь работа. Заработаю и сразу вернусь.

Тома отстраняется, заставляя меня встретиться с ней взглядом. Её глаза два глубоких омута, полных слёз и какой-то отчаянной, детской надежды. В них столько любви, что мне хочется зажмуриться.

– Обещаешь? – голос её срывается. – А может… может, мне перевестись? С тобой поехать? Я там устроюсь куда-нибудь… Дорого там, да, снимать? Тебе-то питание и жилье предоставят, объект всё-таки… Ну да… Чего это я. Глупости несу. Это всё от волнения, Илюш.

Она начинает суетливо оправдываться, кусая губы, и в этой её готовности бросить всё и ехать за мной в неизвестность — вся её суть. А я стою и чувствую, как внутри нарастает тот самый гул. Тот монотонный шум, который скоро сменится свистом пуль и криками в рацию.

– Это временно, слышишь меня? – я беру её лицо в свои ладони. – Мы любим друг друга. Мы всё это пережуём и выплюнем. Просто подожди меня немного, и клянусь, мы больше никогда не расстанемся.

Я целую её в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, пытаясь запомнить каждую черточку, каждый её вдох.

И в этот момент я отчетливо осознаю, что трещина в нашем «навсегда» началась не с подписания контракта. Она поползла прямо сейчас. С этой фразы. С этого «обещаю», которое я уже никогда не смогу выполнить.

Я уезжаю одним человеком, а вернется... совсем другой.