Глава 23.

Я смотрю это видео, и с первой же секунды понимаю — зря.

Не надо было это открывать. Но я смотрю.

Ксюша в кадре захлёбывается собственной значимостью. Несет что-то про салон, про «неуважение», про «дикого ребёнка», который якобы покусился на её священную собственность. А потом вытаскивает главный козырь.

– …мой мужчина — герой, и я не позволю…

Я сжимаю челюсть. До отчетливого скрипа зубов. Пальцы сводит на корпусе телефона. Это не разговор. Это словесный понос, дешевое шоу, разыгранное перед камерой ради лайков и восторженных вздохов таких же пустых кукол.

Твою мать, женщина, ну на черта ты везде орешь про этого «героя»? Неужели в твоей голове не щелкает, что ты ставишь меня в идиотское, позорное положение?

Герой… Какое красивое, звонкое слово. Только у меня от него во рту вкус пепла. Да, в сейфе лежит медаль за выполнение боевого задания. Да, я сделал то, что должен был.

Но я не считаю себя героем. Настоящие герои либо остались там, под завалами бетона и пыли, либо молчат так, что их тишина давит на уши.

Я не герой, потому что в тот день я не справился. Потому что Димка, матерясь и захлебываясь собственным потом, тащил мою тушу на себе несколько часов до точки эвакуации.

Если бы не он, я бы сейчас не в квартире с кондиционером сидел, а фаршем кормил червей в безымянной посадке.

Герои, по моему мнению, не возвращаются домой при первой же серьезной травме, пусть даже тебя раздробило так, что врачи собирали тебя как конструктор.

Герои стоят до конца. А я... я просто выживший.

Огрызок той войны, который пытается притвориться нормальным человеком. И видеть, как этим статусом торгуют в интернете, чтобы оправдать склоку в парикмахерской — это тошнотворнее, чем любая контузия.

Я досматриваю до конца. Не перематываю.

Наконец экран гаснет, и в наступившей тишине я слышу только собственное тяжелое дыхание.

Я поднимаю взгляд на Ксюшу. Она стоит рядом, ожидая похвалы или хотя бы слов поддержки, но видит только мой пустой, выжженный взгляд.

Встаю и медленно подхожу к окну. Пару секунд смотру на вечерний город, беру в узду гнев, что клубится в груди.

– Какого чёрта это было? – спрашиваю глухо и ровно, без единого лишнего обертона.

Ксюша знает, что это голос человека, который уже всё решил, и от этого спокойствия ей становится хуже, чем если бы я начал крушить мебель и орать матом.

– Илья, я же для нас… я же просто хотела…

– Нет, – перебиваю я. – Ты сейчас помолчишь. И послушаешь.

Она послушно замолкает. Разворачиваюсь и делаю шаг к ней. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы она видела каждую эмоцию в моих глазах.

– Ты на пустом месте раздула публичную помойку, – говорю я, чеканя слова. – Ты трогаешь людей, которых знать не знаешь. Врёшь, подгоняя реальность под свою угоду. И ведёшь себя как базарная баба, которой дали микрофон и безлимитный интернет.

Она моментально вспыхивает.

– Я не вру!

– Врёшь. Ты выставила ситуацию так, как тебе выгодно, и развела скандал на ровном месте.

Я выдерживаю паузу, давая ей прочувствовать степень моего недовольства.

– И хуже всего даже не твоё вранье. Хуже всего то, что ты сделала это за моей спиной.

Ксюша часто моргает от обиды, губы начинают мелко дрожать.

– Я же тебя защищала…

– Нет, – отрезаю я. – Ты защищала своё «я так хочу». Своё ущемлённое эго. Свои грёбаные просмотры. Ты не меня защищала, ты меня подставила. Сделала из меня клоуна в глазах тех, кто реально знает, что такое честь.

Она делает шаг назад, складывая руки на груди

– Это несправедливо… Ты на её стороне? Ты на стороне этой хабалки из салона?

Я не даю ей договорить, пресекая истерику в зародыше.

– Ты сейчас берёшь свой телефон, выходишь в эфир, или как вы это там делаете, и даёшь полное опровержение. И извиняешься.

Она замирает. Смотрит на меня так, будто я заговорил на мертвом языке, которого она никогда не слышала.

– Что?

– Ты. Сейчас. Даёшь. Опровержение. И. Извиняешься, – вбиваю каждое слово, как сваю. – Ты слышишь меня?

– Перед кем? – срывается Ксюша на визг. – Перед кем я должна извиняться?! Перед этой обслугой?

– Перед тем человеком, которого ты публично облила грязью. Перед женщиной, которая это дело строила, пока ты губы качала.

Она нервно смеётся. Резко, почти истерично.

– Ты серьёзно? Ты сейчас заставляешь меня унижаться перед какой-то… – она запинается, в глазах мелькает злость, и она всё-таки выплёвывает это слово: – …перед какой-то пилкой для ногтей?! Илья, ты в своём уме?

– Выбирай выражения, – ледяным тоном предостерегаю ее.

– А ты выбирай сторону! – Ксюша срывается, голос летит вверх, дребезжа от обиды и непонимания. – Потому что я что-то ни хрена не понимаю! Ты сейчас за меня или за эту?! Ты на чьей стороне, Илья?

Я молчу. Просто смотрю на неё, чувствуя, как между нами разрастается пропасть. Она делает шаг вперёд, почти врываясь в моё личное пространство. В глазах блестят злые слёзы.

– А-а-а… – протягивает она вдруг, и её лицо искажается в какой-то нездоровой, торжествующей догадке. – Так это правда?

Я не шевелюсь. Каждая мышца замерла, я превратился в камень, ожидая удара.

– Она твоя бывшая? – она почти шепчет это мне в лицо.

Мы смотрим глаза в глаза. Ксюша ждёт. Она вцепилась в эту догадку, как бультерьер, и я кожей чувствую, как рвутся последние нити, связывавшие нас этот год. В этот момент я отчетливо понимаю: всё. Назад не откатить. Никакие извинения, никакие удаления постов уже не склеят этот хлам.

– Да, – говорю спокойно. Одно короткое слово, которое подводит черту под всем этим глянцевым театром.

Она замирает. Секунда, две. Сначала в её взгляде вспыхивает первобытная, бабская ярость, но потом её вытесняет что-то расчетливое и острое.

– Вот, значит, как… – тихо произносит она, и в её интонациях теперь столько яда, что хватило бы на роту. – Поэтому ты так себя вёл там. Дёргался, за руки меня хватал.

Я не реагирую. Просто стою и смотрю мимо неё, в ту самую пустоту, которую сам же и создал.

– Поэтому ты меня оттуда увёл, чуть не силой! – она переходит на свистящий шёпот. – Поэтому ты сейчас за неё горой стоишь… За «пилку для ногтей», которую ты, оказывается, забыть не можешь!

– Ксюша, – прерываю её. – Мы сейчас не про моё прошлое. Мы про то, что ты влезла не в своё дело, накосячила и подставила меня под удар.

Она медленно качает головой, и на её губах появляется недобрая, торжествующая усмешка.

– Нет, Илья. Мы как раз про это, – она делает шаг вперёд, подбородок выше. – Так может и пацанёнок твой? А что? Что ещё я узнаю потом?

Я чувствую, как внутри всё каменеет. А Ксюша продолжает, срываясь на визгливый, злой сарказм:

– Ты услышь меня тоже. Я ни за что перед твоей бывшей бабой извиняться не буду. Скорее Луна на Землю упадёт. Ты даже можешь пойти и лично перед ней извиниться. На столе её прямо рабочем утешить. Вспомнить былое. Что, Илюш, зацепило?

Я не двигаюсь. Смотрю на неё сверху вниз. И вижу, как её бесит моё спокойствие, как она буквально захлебывается от того, что не может вызвать у меня ответную истерику.

– Закончила? – спрашиваю ровно.

Она фыркает, картинно поправляя прядь волос.

– А тебе есть что сказать?

– Есть.

– Во-первых. Следи за языком. Ещё раз услышу про «бабу» и разговор сразу закончится. Любой наш разговор. Навсегда.

Она пробует усмехнуться, но я вижу, как в глубине её зрачков мелькает страх. Она наконец поняла, что черта пройдена.

– Во-вторых. Ты сейчас пытаешься перевести тему на ревность и мое прошлое. Не получится. Это дешевый прием, Ксюш. Мы здесь не мои отношения обсуждаем, а то, что ты вытворила в прямом эфире.

– Я ничего не перевожу! – срывается она, и в голосе слышны слезы. – Я просто хочу понять, с кем я живу!

– Со мной ты живешь, – отрезаю я.

– Тогда объясни, какого черта ты защищаешь её?!

– Я защищаю не её, а границы. Свои и чужие. Те, которые ты перешагнула, решив, что тебе всё можно.

– Да я просто сказала правду! – кричит она.

– Нет. Ты её выдумала из своей обиды и выдала на камеру ради одобрения незнакомых людей. Это не правда, Ксюша. Это хайп на чужой крови.

Она дёргает плечом, пытаясь вернуть себе маску безразличия.

– Ну конечно. Я — монстр, она — святая мученица.

– Не передёргивай. Не идет тебе.

– А как?! – она уже не сдерживается, в голосе неприкрытая боль. – Ты на нее тогда смотрел так, будто… будто тебе не плевать!

– Мне не плевать на то, что ты делаешь со своим лицом и моей репутацией, – говорю жестко. – Потому что это бьёт по мне. По моей чести. Которую ты сейчас полощешь в сети.

– Ах, по тебе?! – Ксюша нервно смеётся, и это уже чистая истерика. – По тебе? А по мне это не бьёт? Меня там в комментариях уже заплевали, выставили дурой и стервой!

– Ты сама себя выставила.

Она замирает. Глаза расширяются, зрачки сужаются в точки.

– Повтори.

– Ты сама себя выставила дурой и стервой, – повторяю спокойно. – Своим длинным языком и отсутствием тормозов. Ты сама создала этот конфликт, сама вынесла его на публику и сама теперь захлебываешься в последствиях.

– Потрясающе… – шепчет она, и в её голосе появляется звенящая горечь. – Просто потрясающе.

Пауза. Она смотрит на меня, как на незнакомца.

– Значит, я виновата? Во всём?

– Да.

Ксюша в неверии смотрит на меня и ее по щеке катится первая настоящая слеза.

– Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно.

Плотная, звенящая тишина заполняет квартиру. Мы стоим друг против друга. Два чужих человека, которых еще утром связывали планы на свадьбу и общий быт.

– Хорошо, – она резко кивает, стирая слезу тыльной стороной ладони. – Знаешь что, Кравцов… иди ты к чёрту со своей моралью. И со своей честью. Я не буду извиняться. Ни перед ней. Ни перед тобой. Ни перед кем. Если тебе так хочется — вперед. Беги. Лично извиняйся. Разгребай это дерьмо, которое ты сам же и заварил своим молчанием. Вспоминай свою великую любовь. А я в этом балагане участвовать не собираюсь.

Она разворачивается и уходит в спальню. Я слышу, как она хватает вещи. Быстро, резко, без разбора. Что-то падает, разбивается флакон духов, и по квартире разносится их тяжелый, удушливый аромат.

Я не иду за ней. Не пытаюсь остановить. Просто стою и смотрю в окно на пустую дорогу. Через минут двадцать она выходит. В руках дорожная сумка. Лицо холодное, каменное.

– Надеюсь, тебе понравится, – бросает она, стоя в дверях. – Возвращаться туда, где тебя не ждут...

Я смотрю на нее в последний раз.

– Закрой за собой дверь. С той стороны.

Она замирает на секунду. В глазах на миг вспыхивает что-то похожее на сожаление, но она тут же гасит его.

– С огромным удовольствием.

Дверь хлопает. Громко. Резко. Звук удара разносится по пустой прихожей, и тишина возвращается мгновенно.

Я остаюсь один.

Беру со стола телефон. Открываю видео, которое записала Тома. Смотрю на нее. На ее усталые глаза. На то, как она держит удар.

– Ну здравствуй, Тома, – тихо говорю я в пустоту. – Кажется, нам действительно пора поговорить.