Глава 24.

* Тамара *

– Ну и зачем ты это сделала? – спрашиваю устало.

Просто смотрю на неё поверх края кружки с остывшим, горьким кофе. Лера сидит напротив, развалившись в кресле с таким видом, будто она не в моем рабочем кабинете, а как минимум в кресле гендиректора корпорации зла.

Нога за ногу, в руке телефон, который вибрирует без остановки, а на лице ее сияет довольная, сытая улыбка кошки, которая только что не просто сожрала всю сметану в доме, но ещё и нагло вытерла усы об парадную скатерть.

– А чего правду-то скрывать, Том? – она картинно пожимает плечами, и эта её лыба становится еще шире. – Страна должна знать своих героев в лицо. А ещё лучше в спину, раз уж он так любит сваливать в туман, когда становится жарко.

Я закрываю глаза, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Медленно выдыхаю. Да, Лерка. Всё та же Лерка, которую не исправит ни время, ни здравый смысл.

Резкая, ядовитая и справедливая… ну, в своём специфическом понимании этого слова, которое обычно подразумевает выжженную землю в радиусе километра.

– Ты хоть отдаешь себе отчет, какой ядерный гриб сейчас вырастет над этим городом? – спрашиваю я, ставя кружку на стол с тяжелым стуком. – Ты понимаешь, что ты сейчас не просто комментарий написала, а детонатор выдернула?

– Ой, да уже всё началось, расслабься, – она небрежно кивает на свой смартфон, который буквально раскаляется от уведомлений. – Ты вообще в комментарии заглядывала? Там такая движуха, что твой вчерашний пост на этом фоне невинная детская сказка на ночь. Народ требует крови, зрелищ и подробностей личной жизни «святого семейства».

– Лера… – в моем голосе уже сквозит неприкрытая угроза.

– Да что «Лера»?! – она резко выпрямляется, отбрасывая маску беззаботности. – Тома, ну серьезно, включи голову! Ты реально думала, что эта парочка сама нажмет на тормоза? Да хрен там плавал. Такие, как эта Ксюша, понимают только язык силы. Пока не ткнешь их носом в их же собственное дерьмо, они так и будут считать, что им позволено вытирать ноги об кого угодно и прикрываться статусами, к которым они не имеют никакого отношения.

Я устало провожу ладонью по лицу. Ночь прошла в режиме лихорадочного бреда: сна не было ни в одном глазу.

Я прокручивала в голове тысячи сценариев, готовила салон к штурму, составляла бесконечные списки, вызванивала девочек-мастеров, которые ни черта не понимали, почему им нужно выйти на смену на два часа раньше. Писала поставщикам, выбивая скидки и срочные доставки, пока за окном медленно серел рассвет.

День открытых дверей для всех остальных — это милый «девичник» с розовым шампанским и масочками для лица.

Для меня — это полномасштабная стратегическая операция по спасению бизнеса и репутации. И сегодня, благодаря Леркиному «справедливому» вбросу, эта операция превращается в прогулку по минному полю без миноискателя.

– Спасибо тебе, конечно, за поддержку, но иногда, Лер, гораздо умнее не подливать бензин в костер, который и так уже полыхает выше крыши.

– Иногда — да, – она фыркает, откидываясь на спинку кресла с таким видом, будто я только что сморозила редкую глупость. – Но явно не в этом случае, когда тебя пытаются закатать в асфальт под радостное улюлюканье толпы.

Я медленно качаю головой.

– Таких, как эта Ксюша, лучше вообще не трогать, понимаешь? Есть золотое правило: пока субстанцию не трогаешь, она хотя бы не так сильно воняет на всю округу.

Лера эффектно закатывает глаза.

– Ой, да ладно тебе, Тома! Ты сейчас серьезно? Эта гламурная девица тебя на всю сеть размазала, выставила какой-то монструозной хозяйкой притона, а ты мне тут лекции про «не трогать» читаешь?

– Я уже ответила ей, – отрезаю я. – Записала видео, расставила точки. Этого достаточно.

– Ты красиво ответила, – кивает она без тени улыбки. – Очень красиво. Прямо по-взрослому, мудро, тактично… Только вот есть одна маленькая проблема.

Она наклоняется вперед, и её лицо становится предельно серьезным.

– Такие, как она, «по-взрослому» не понимают в принципе. Для них вежливость — это слабость, а тактичность — это сигнал, что тебя можно дожать.

Лера продолжает, уже тише, но в её голосе столько горечи и злости, что мне становится не по себе.

– Да и Кравцову твоему как-то подозрительно везло по жизни, не находишь? Девчонку обидел, швырнул через бедро, бросил в самый паршивый момент и всё, тишь да гладь, всё ему с рук сошло, как с гуся вода. Сейчас тебя снова втаптывают в грязь, а он опять как бы не при делах, козлина элитная. Мужики вообще в этой реальности слишком вольготно устроились, Тома. Им, блин, всё с рук сходит, абсолютно всё.

Она усмехается, и эта усмешка больше похожа на оскал.

– Пока женщины себе пуп рвут, тянут на себе и быт, и бизнес, и детей, работают до болячек хронических и ночей не спят годами… Что делают они? Отряхнулся, как пес после лужи, нашел себе новую «неземную любовь» с полным набором филлеров и поскакал дальше, весело задрав хвост. Ни капли совести, ни грамма ответственности, ни алиментов, кстати, которые он тебе задолжал за целую вечность.

Я молчу. Просто смотрю в одну точку на стене, потому что крыть мне нечем. А Леру уже не остановить, её несет на этой волне старой, накопленной ярости.

– Таких, как он, вообще метить надо специальным клеймом на лбу. Черным списком по всей стране. Чтобы каждая встречная баба сразу знала: вот этот — бросил беременную, этот — слился при первых трудностях, этот — при виде проблем сразу в кусты прыгает.

– Лера, – тихо произношу я, пытаясь перебить этот поток. Она выдыхает, шумно и зло.

– Что?

– Не все такие. Мир не состоит из одних только Кравцовых.

– Да ну? – она прищуривается, глядя на меня с неприкрытым сочувствием, которое сейчас бесит больше, чем открытая вражда.

Я отвожу взгляд, разглядывая свою кружку.

– Да. Иначе можно вообще сразу в монастырь уходить или в лес. И вообще… – добавляю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от осознания катастрофы. – Ты зря это написала. Зря вскрыла все карты.

– Это еще почему?

– Потому что она о моем существовании вообще не знала. Судя по её вчерашней реакции, для него я — никто. Просто страница, которую он вырвал и сжег. Какая-то девка, с которой он когда-то спал, – добавляю я, и голос предательски садится. – И которой, возможно, наобещал с три короба под настроение. Но в этой жизни, Лер, обещать — еще не значит жениться, и уж точно не значит помнить спустя годы. Ты просто дала ей в руки оружие, которого у неё не было. И теперь она ударит им не по нему, а по нам.

И в этот момент мне даже не больно. Наступает такая стадия оцепенения, когда нервные окончания просто перегорают, и ты воспринимаешь реальность как данность. Просто… факт. Был человек и нет человека, осталась только дыра в сердце и куча неоплаченных моральных долгов.

– Ну тогда тем более! – Лерка аж подпрыгивает в кресле, глаза загораются тем самым недобрым огнем, который обычно предвещает массовые беспорядки. – Значит, самое время его тряхануть так, чтобы у него из карманов посыпалось всё, что он за эти годы задолжал. И совесть в том числе, если она у него, конечно, где-то в подкладке завалялась.

– Не надо никого трясти, Лера. Хватит из себя коллектора строить, – отсекаю я, чувствуя, как от этого разговора начинает ныть затылок.

– Надо! – упрямо выкрикивает она, едва не опрокидывая чашку.

Я открываю рот, чтобы выдать ей очередную порцию здравого смысла, но так и замираю. Не успеваю. Из зала доносится шум. Голоса, много голосов, чей-то звонкий смех, хлопки дверей. Кто-то уже пришёл, и, судя по звукам, их там явно больше пары человек.

Я бросаю быстрый взгляд на часы — время пошло.

– Погнали, – бросаю я коротко, поправляя воротник блузки.

Дальше начинается дурдом. Но, надо признать, дурдом хороший. Салон за считанные минуты забивается людьми так, что дышать становится нечем. Девчонки уже на местах, фены гудят, музыка пытается перекричать этот гвалт, повсюду смех, вопросы, шелест страниц журнала записей.

Кто-то пришёл просто поглазеть на «ту самую скандальную владелицу», кто-то искренне поддержать, а кто-то уже сидит в кресле, требуя перемен в имидже прямо здесь и сейчас.

Я улыбаюсь так, что сводит скулы. Объясняю, консультирую, переключаюсь с одного человека на другого, как профессиональный диспетчер. Держу темп, держу лицо. Хотя внутри натянутая от напряжения, готовая лопнуть в любую секунду, но снаружи эталонное спокойствие и радушие хозяйки.

И вроде всё идет по плану. Даже, черт возьми, хорошо идет. Пока дверь не открывается в очередной раз, впуская порцию горячего уличного воздуха.

И в проёме появляется Кравцов. Собственной персоной, живьем, без фильтров и ракурсов «со спины».

Я вижу и тело реагирует раньше мозга. В груди всё просто ухает вниз, в пустоту. Он стоит у входа, высокий, собранный, какой-то пугающе реальный в этом царстве лака для волос и женского щебета. Взгляд у него прямой, тяжелый.

И от него снова фонит. Не той дешевой агрессией, которой брызгала его зазноба, а чем-то гораздо более опасным. Силой. Настоящей мужской силой и… проблемами. Огромными, неподъемными проблемами, которые он всегда таскает за собой как невидимый шлейф.

Лера рядом со мной замирает, я прямо кожей чувствую, как она подбирается, готовая вцепиться ему в глотку.

Илья проходит. Осматривается, и на его лице на долю секунды проскальзывает какое-то странное выражение. Он оценивает масштаб происходящего, зал, движение, людей.

Потом его глаза находят меня. И всё. Больше он никуда не смотрит. Мир вокруг схлопывается до одной точки.

Он подходит ближе, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. И спокойно выдает самую избитую, самую тошнотворную фразу в истории человечества:

– Нам надо поговорить.

Я чуть приподнимаю бровь, и на моем лице сама собой расцветает крива усмешка.

– А что случилось? Никак твоя зазнобушка нажаловалась, что злые люди её обидели? Пришел за неё лично заступиться?