Глава 44.

* Илья *

И вот он, этот грандиозный день, расписанный в моем блокноте как начало стратегической спецоперации.

Наш первый официальный тет-а-тет ровно через неделю после того разговора с Томой в ресторане. Ну, точнее, какой там тет-а-тет...

Встречаемся мы, разумеется, втроём, потому что Тома бдит как заправский конвоир на зоне. Она лично привозит Ваньку в этот переполненный визжащими детьми парк, высаживает его на аллее и с порога, даже не удостаивая меня взглядом, ледяным тоном выставляет жесткий ультиматум:

– Ровно два часа. Ни одной секундой больше, уяснил? Из парка, ни ногой.

– Хорошо, без проблем, – покорно соглашаюсь я, стараясь не демонстрировать своего раздражения от этой тотальной слежки.

– Телефон держи включённым постоянно, чтобы я могла до тебя с первого раза дозвониться, – продолжает она загибать пальцы, буквально сочась недоверием. – И если вдруг…

– Том, ну хорош, а? – мягко перебиваю я её, не давая озвучить очередной список моих потенциальных косяков.

Она бросает на меня такой недовольный, испепеляющий взгляд, что будь у неё в глазах лазеры, от меня бы осталась только кучка пепла на асфальте.

– Я всё понял, – добавляю я тише. – Никакого сумасбродства и глупостей.

Тома тяжело выдыхает и, демонстративно проигнорировав мою покладистость, переводит весь свой накопившийся материнский контроль на сына.

– Ванька, если этот дядя выкинет что-то странное или тебе просто станет некомфортно, то ты сразу же...

– Мам, ну хорош позорить меня уже, ну пожалуйста! – недовольно морщится сын, дёргая плечом. – Мне девять лет почти, в конце-то концов!

– Восемь с половиной, юноша, – безжалостно обламывает его Тома, возвращая парня на грешную землю. – Так что не преувеличивай.

– Ну мам! Восемь с половиной — это и есть почти девять! Кому вообще нужны эти твои несчастные полгода?!

Я невольно улыбаюсь, глядя на эту комедию, потому что пацан выдает абсолютно её интонации, это её фирменное упрямство и манера спорить до победного, даже когда крыть совершенно нечем.

Тома замечает мою ухмылку, закатывает глаза и тяжело вздыхает, признавая, что этот раунд затянулся.

Она быстро целует его в макушку, резко поднимается, бросает на меня последний предупреждающий взгляд в стиле «только попробуй облажаться» и торопливо уходит в сторону парковки.

Я молча смотрю ей вслед, провожая взглядом её стройную фигуру, а потом, когда Тома скрывается за раскидистыми кустами сирени, медленно перевожу взгляд на Ваньку.

Пацан, как по команде, тут же утыкается в меня своим хмурым взглядом. И вот мы стоим посреди этой дурацкой аллеи, как два идиота, и оба, если честно, вообще нихрена не знаем, что нам делать друг с другом дальше, когда конвой официально снят.

– Ну? – первым не выдерживает пацан, складывая руки на груди в точности как его мать пять минут назад.

– Ну, – зеркально отвечаю я, засунув руки в карманы брюк, чтобы не выдавать легкий мандраж.

Ванька недовольно хмурится, забавно кривя губы:

– И ты чего молчишь-то? Пригласил на встречу и молчит.

Я невольно усмехаюсь.

– Да вот думаю, соображаю на ходу.

– И о чём же, если не секрет?

– О том, как вообще цивилизованные люди знакомятся со своим собственным, внезапно выросшим сыном, чтобы это не выглядело как полнейший кринж.

Пацан неожиданно прыскает со смеху:

– Да так и знакомиться! Чего тут думать-то?

И протягивает мне свою маленькую ладошку. Совершенно по-взрослому, без жеманства.

– Ваня. Можно просто Иван.

Я с максимальной серьезностью протягиваю руку в ответ и аккуратно, чтобы не дай бог не пережать, пожимаю его ладошку:

– Илья.

– Пошли давай, раз уж пришел, у нас всего два часа.

Надо признать, первые полчаса нашего променада идут со скрипом и откровенно тяжело. Он максимально насторожен, ждет от меня каких-то дежурных родительских нотаций, тупых вопросов про школу и оценок, а я, в свою очередь, держу ухо востро и веду себя осторожно, боясь ляпнуть лишнего.

Мы оба аккуратно прощупываем границы друг друга. Но слава богу, на одной из полян обнаруживается картинг, который спасает эту встречу от неминуемого провала.

Через пять минут мы уже напрочь забываем про все приличия и с азартом гоняем. И я внутренне ликую. Ну всё, слава богу, лед тронулся, барьеры рухнули.

Чем больше времени мы проводим вместе, тем больше я вижу в нем Тому и себя.

Господи, какой же он у меня всё-таки классный. Мой сын.

Потом вся эта наша конспиративная эпопея постепенно встаёт на регулярные рельсы, и таких встреч в моём календаре становится ощутимо больше, превращаясь в плотный, суматошный график выходного дня.

Мы методично, пункт за пунктом, вычёркиваем из списка все доступные развлечения мегаполиса.

Я при этом из кожи вон не лезу и ни разу не пытаюсь разыгрывать из себя образцово-показательного, приторного отца года, упаси бог от такой фальши.

Я просто, на удивление самому себе стараюсь быть рядом. И сын начинает к этому моему постоянному присутствию привыкать.

Однажды, когда мы лениво переводим дух на скамейке после очередного велосипедного марафона, он долго и как-то слишком пристально разглядывает мои ноги, а потом с детской непосредственностью спрашивает:

– Слышь, Илья… а ты почему хромаешь-то так странно, когда устаёшь?

– Да потому, Вань, что я в своё время одну ногу наглухо потерял. Там теперь железяка вместо костей.

Он затихает и очень долго, не мигая, смотрит вниз, гипнотизируя взглядом мой плотный кроссовок и очертания протеза под штаниной, словно пытается просветить их рентгеном. Потом медленно поднимает на меня свои огромные глаза:

– Больно было?

– Сейчас уже вообще не больно, привык, – роняю ровно я.

– А сначала? Ну, когда…

– Очень. Прямо скажем, до искр из глаз и матерных загибов.

Он надолго задумывается, переваривая это, а потом совершенно серьёзно так кивает сам себе:

– Значит, ты сильный. Раз вытерпел и на велике вон как гоняешь.

И именно после этих его простых слов мне впервые за долгие годы становится дико не по себе, и хочется резко отвернуться в сторону, уставившись на проезжающие мимо машины, просто чтобы этот мелкий шкет, не дай бог, не увидел, как у меня предательски заблестели глаза.

– Ладно, замяли тему, – поднимаюсь со скамейки, хлопая себя по коленям. – Сегодня мы с маминого разрешени поедем в гости к одному человеку.

– Это ещё к кому? – тут же настораживается пацан.

– К моей маме, Вань. Она уже всю плешь мне проела, очень хочет с тобой познакомиться.

– Это… – он задумчиво морщит свой веснушчатый нос, соображая, кем ему приходится эта неизвестная женщина в его сложной семейной иерархии. – Получается, моя бабушка, что ли?

– Да. Именно так.

Он долго думает, ковыряя носком кроссовка трещину в асфальте, а потом с затаённым страхом выдаёт:

– А она… ну, добрая вообще? Или строгая?

Я от души смеюсь, вспоминая железный характер своей родительницы:

– Нет, доброй её назвать сложно, тут я тебя разочарую.

Пацан удивлённо моргает, явно ожидавшего другого ответа:

– В смысле? Ты зачем меня к злой бабке везёшь?

– Ну не пугайся так сильно. Она справедливая. А в нашей жизни справедливый человек — это гораздо круче и надежнее, чем просто добренький. Сам потом поймёшь.

Мама встречает нас прямо у калитки своего дачного участка, и судя по тому, как стремительно она материализуется на дорожке, караулила она наше появление в окно последние часа три, не меньше.

Потому что из дома она вылетает со скоростью пушечного ядра, явно быстрее, чем Ванька успевает затормозить у забора.

Но в паре шагов от нас она резко, будто наткнувшись на невидимую стену, останавливается. Видимо, в её голове наконец-то всплывают мои жесткие предпраздничные инструкции, которые я вколачивал в неё по телефону всю неделю: «Мама, ради бога, не пугай пацана. Не души его своей этой безумной любовью с порога, не хватай за руки и, главное, не вздумай реветь».

И вот она стоит передо мной, эта сильная, никогда ни перед кем не сгибавшаяся женщина, судорожно теребит в кулаке край своего дурацкого кухонного фартука и выглядит совершенно растерянной, маленькой и беспомощной.

– Здравствуй… – почти шёпотом выдыхает она.

Ванька от такого внимания тоже моментально смущается и испуганно прячется наполовину за мою спину.

– Здрасте… – бубнит он откуда-то из-за моего локтя.

Я невольно улыбаюсь, переводя взгляд с одного близкого человека на другого:

– Мам… ну вот, знакомься. Это Ваня. Твой внук.

Она молча, часто-часто кивает, и в её глазах плещется такое обожание, будто она до сих пор не может поверить собственному зрению и просто не может наглядеться на этого лопоухого пацана.

– Какой же он… – голос срывается, – какой красивый. Весь в…

И тут она вовремя спохватывается, вспоминая про гостеприимство, и начинает хаотично суетиться:

– Ой, да что же мы на пороге-то стоим! Вы же с дороги, голодные небось! У меня там пироги в духовке стынут, компот вишнёвый холодный, котлеты только нажарила! Я же всё утро…

Она начинает метаться по дорожке, перебирая руками, совершенно не похожая на ту собранную, строгую маму, которую я знал всю свою жизнь. Я никогда, сколько себя помню, не видел её в таком разобранном, эмоциональном состоянии.

– Ба… – Ванька неожиданно, звонко окликает её, прерывая этот словесный поток.

Мама замирает на полуслове, как вкопанная, и медленно оборачивается к нему.

– А можно… – сын смешно шмыгает носом и выходит из-за моей спины, – я тебя вот сразу прямо бабушкой буду называть?

У мамы от этой детской простоты мгновенно губы начинают мелко, судорожно дрожать, грозя сорвать все мои суровые запреты на слёзы.

– Конечно… Господи, конечно можно, родной мой… – едва слышно выговаривает она.

– Только ты это… не плачь давай, ладно? Я вообще не люблю, когда женщины плачут, у меня от этого сразу настроение портится. Мамка вон тоже иногда сырость разводит...

– Не буду… честное слово, не буду плакать, внучок… Обещаю…

Я молча отворачиваюсь к окну веранды, засовывая руки глубоко в карманы, потому что внутри меня самого сейчас происходит какой-то тектонический сдвиг.

Неожиданно для самого себя понимаю, что в нашей искалеченной семье прямо сейчас, в эту самую секунду, стало одним счастливым человеком больше.

А если поглядеть на вещи совсем трезво и без дураков… то, возможно, сразу тремя.