Глава 43.

Я прихожу к ресторану раньше назначенного времени минут на пять. Ну и зачем, спрашивается?

Странно всё это и дико. Когда-то давно, в прошлой жизни, я ночами выла в подушку и молила всех богов мира, чтобы мне дали шанс хотя бы ещё один единственный раз увидеть этого человека, просто коснуться его руки.

А теперь ирония судьбы в чистом виде. Я стою у стеклянных дверей и мечтаю лишь об одном, чтобы этот чёртов разговор поскорее закончился.

Илья уже сидит за столиком у самого окна.

Он замечает моё появление моментально и тут же поднимается со своего места. Когда-то в юности меня до мурашек умиляла эта его неизменная привычка вставать, когда я подхожу, я видела в этом какой-то высший шик и заботу.

Сейчас, когда он застывает передо мной во весь свой огромный рост, у меня внутри не шевелится вообще ничего.

Абсолютный штиль, глухая пустота.

– Привет, Томка, – негромко роняет он.

– Привет, – сухо отрезаю я.

Он вежливо отодвигает для меня тяжелый стул. Я молча сажусь. Подскочивший официант со слащавой улыбкой выкладывает перед нами два ламинированных меню, и мы оба одновременно, как по команде, открываем их исключительно для вида.

Никто из нас, естественно, не читает ни строчки. Кому вообще сдались эти салаты и стейки, когда у нас тут на кону жизнь решается?

– Как там твой салон? – выдавливает Илья, пытаясь завязать хоть какой-то подобие светской беседы. – Движется что-нибудь?

– Ремонт идёт вовсю. Стас нашёл нормальных подрядчиков, стены уже зачистили от гари.

– Вот и хорошо, – сухо бросает он.

И снова наступает пауза. Я первой не выдерживаю этого глупого маскарада, с хлопком закрываю меню и отдвигаю его на край стола, полностью сосредоточив на Илье свой взгляд:

– Слушай, Кравцов, давай сразу к делу перейдём, без этой дежурной вежливости. Мы сюда не ужинать пришли.

Он согласно кивает, убирая свой экземпляр меню тоже в сторону.

– Давай. Я только за.

Достает из кармана небольшой кожаный блокнот, исписанный его почерком. Я невольно улыбаюсь. Надо же, а ведь даже почерк у этого сухаря за восемь лет ни капли не изменился.

– В общем, я тут на досуге кое-что подумал и набросал план… – деловым тоном произносит он. – Если Ваня сам согласится на эту авантюру… Первое время...

Илья рассказывает про постепенное сближение, про графики, и прочее. А я смотрю на этот исписанный блокнот и понимаю, что этот прагматичный гад, походу, реально всю прошлую ночь не спал.

Сидел и до мелочей продумывал каждый свой шаг, каждую деталь этой спецоперации, пытаясь просчитать все риски и не облажаться перед собственным сыном. Реализм его плана меня пугает, потому что придраться тут, как бы мне ни хотелось, абсолютно не к чему.

Мы опять замолкаем, проваливаясь в очередную молчаливую паузу. Подскочивший официант с вымученной улыбкой расставляет перед нами чашки.

Илья долго сверлит меня своим хмурым взглядом, а потом вдруг выдаёт, заставляя меня врасплох:

– Ты… простила меня?

Без лишнего пафоса и заламывания рук, честно и ровно отвечаю:

– Да. Представь себе, простила.

На его лице проносится целая гамма эмоций. Наверное, он ожидал сейчас услышать от меня абсолютно всё что угодно, но только не это признание.

– Правда?

– Абсолютная правда. Я слишком долго и тщательно пережёвывала эту тему в своей голове. Очень долго. Наверное, лет семь подряд, а если быть совсем точной, то все восемь. Я ведь каждую ночь, засыпая, придумывала тысячи сценариев того, что именно я скажу тебе, если судьба когда-нибудь столкнет нас лбами. Я детально представляла, как буду орать на тебя до хрипоты, как со всей дури влеплю тебе пощечину, как с позором выгоню вон и заставлю страдать точно так же, как страдала сама, всё это время.

Я невольно улыбаюсь самой себе и качаю головой от своей прежней наивности.

– А вот сегодня утром проснулась, посмотрела на солнце, на спящего сына… и вдруг поняла, что больше не хочу тратить на свои обиды ни одной секунды своей жизни. Никакой мести, никаких криков. Всё перегорело. Я ведь тебя действительно любила. Любила так отчаянно и глупо, как любят, наверное, только один-единственный раз в жизни, когда тебе сносит крышу напрочь. Без оглядки на чужое мнение, без каких-либо условий. Я бы тогда, дура малолетняя, за тобой в одной рубашке на край света потащилась, если бы ты позвал. Мне было бы плевать на твои ранения. Я бы караулила тебя в госпиталях, таскала бы на себе через всю эту чёртову реабилитацию, мыла бы, если надо, и катала бы твою инвалидную коляску до конца дней, понимаешь ты это?! Меня бы вообще ничто в этой вселенной не остановило. Никакие трудности. Никакой диагноз.

Илья на секунду прикрывает глаза и я отчётливо вижу, как у него дергается жилка на виске.

– И именно поэтому, Кравцов, я на тебя так бешено злилась все эти годы. Потому что ты, великий и благородный герой, всё решил за меня. Ты даже не снизошёл до того, чтобы просто спросить моего мнения. Ты не дал мне элементарного, базового права выбора. Остаться с тобой или уйти. Ты просто взял и хладнокровно вычеркнул меня из своей жизни, сделав вид, будто меня и вовсе никогда не существовало на этом свете.

– Я знаю, Том…

- Нет, ни чего ты не знаешь, – качаю головой, обрывая его раскаяние. – Это сейчас, спустя восемь лет, ты весь такой умный и понимающий сидишь напротив. А тогда, нет. Тогда ты в своей гордой мужской башке решил, что я слишком слабая пигалица. Что я не справлюсь с трудностями, что испугаюсь твоих шрамов, обязательно сбегу при первых проблемах и просто не выдержу этой обузы. Ты меня тогда тупо недооценил, Илья. Жалел он меня, спаситель хренов.

– Прости меня, если сможешь...

Я едва заметно улыбаюсь, глядя на этого поверженного титана:

– Илья, ну я же тебе только что русским языком сказала. Я тебя простила. Обиды больше нет, я не держу зла. Но только учти, что простить и забыть — это совершенно разные вещи. Шрамы-то на сердце никуда не делись, они просто затянулись.

– А… любишь? Сейчас, ты… меня любишь?

Я отвечаю моментально, без единой секунды колебаний или притворства, потому что этот ответ я выучила наизусть уже очень и очень давно:

– Нет. Не люблю.

Он даже не моргает, лицо превращается в каменную маску.

– Знаешь… есть в этой жизни одна очень странная, идеализированная вещь, – произношу задумчиво, откидываясь на спинку стула. – Все вокруг в один голос поют, что настоящая любовь, она, дескать, вечная, бессмертная и способна пройти через любые преграды. Я раньше, когда была глупой девчонкой, тоже в эту чушь свято верила. Теперь, растеряв все иллюзии, нет, не верю. Потому что любовь, Илюша, она, как ни крути, живая. А всё живое можно очень легко убить. Её можно методично задушить предательством, добить глухим молчанием, разорвать годами разлуки и выжечь постоянной, тупой болью. Настоящая любовь, она хрупкая. И проверку суровым реализмом выдерживает далеко не каждая. Наша с тобой, не выдержала. Так бывает. Ты слишком долго был для меня не просто каким-то далёким воспоминанием, а конкретным человеком, который меня предал. Слишком долго. Восемь лет подряд. Каждый божий день, понимаешь? Тысячи дней я просыпалась и засыпала с этой мыслью. И в один прекрасный момент внутри просто стало абсолютно пусто. И нет, не потому, что я однажды проснулась, топнула ножкой и капризно захотела тебя разлюбить. А просто потому, что иначе в том персональном аду, который ты мне устроил, выжить было физически невозможно. Моя психика тупо включила предохранители, чтобы я не сошла с ума.

Он гипнотизирует меня взглядом и произносит негромко:

– А я тебя люблю, Том. До сих пор люблю, как проклятый. Все эти годы.

Я даже бровью не веду. Ни капли удивления, ни малейшего всплеска эмоций. Я почему-то подсознательно всегда это знала, чувствовала его эгоистичную, собственническую натуру на расстоянии.

– Если бы тогда… – Илья на секунду закрывает лицо ладонями, шумно выдыхая, а потом резко проводит рукой по щетине. – Если бы я, лежа в той проклятой палате под капельницами, хоть на один хренов процент знал, что обязательно встану на ноги… Что снова буду нормально ходить, что смогу выкарабкаться и что у меня вообще всё получится… Я бы в жизни так не поступил. Никогда, слышишь? Я бы зубами за тебя держался, когтями бы впивался в любой шанс. За нас бы боролся, за ребёнка, которого ты под сердцем носила, вообще за всё, что у нас было. Но…

Он внезапно умолкает, ломая фразу на полуслове, но мне и не нужны его подсказки. Я уже наизусть, до тошноты знаю всё это логическое продолжение.

– Но тогда ты этого не знал, – вместо него заканчиваю я, криво усмехаясь.

– Да, не знал, – глухо соглашается он. – Мне врачи прямым текстом заявили, что я вообще никогда больше не поднимусь. Что впереди только инвалидная коляска, куча таблеток и унизительная чужая помощь до конца дней. И если уж быть до конца честным… – Илья впервые за весь наш разговор криво улыбается. – Если бы меня прямо сейчас каким-то чудом вернуть обратно в ту душную палату, бросить на ту койку и оставить ровно те же паршивые прогнозы… я бы снова поступил точно так же. Опять бы тебя прогнал, наговорив кучу жестокого дерьма.

Я молчу, скрестив руки на груди.

– Потому что я не умею по-другому, уясни ты наконец! – голос у него вибрирует от злости на самого себя. – Я бы чисто физически не смог каждый день ломать себя и смотреть, как ты, молодая, красивая девчонка, медленно и добровольно хоронишь свою жизнь рядом со мной, вынося за мной утки. Не смог бы я стать для тебя обузой, понимаешь? Позволить из-под меня тебе памперсы выносить, для меня было смерти подобно. Ну вот такой я. Да я бы и сейчас, случись такое, не смог иначе. Поэтому… – он бессильно разводит руками. – Наверное, со стороны я действительно выгляжу как конченый дурак и эгоист. Но другого решения во мне тогда, в той ситуации, просто не существовало. Я выбрал быть подонком, но освободить тебя.

– Ладно, допустим. С твоим благородным психозом в больнице всё понятно. А потом, Илья? Потом-то что мешало?

Он понимает мой намёк моментально, без лишних разъяснений.

– А потом… – он тяжело сглатывает, и его взгляд окончательно тускнеет. – Да. Потом началась самая банальная трусость. Я же больше не был прикован к постели и больше мои прежние оправдания не работали. Нужно же было тебе в глаза как-то смотреть...

Он произносит это на удивление спокойно, ровно, даже не пытаясь придумать себе очередную красивую отмазку.

– Да. Чем лучше мне становилось, чем крепче я вставал на ноги и чем больше денег начинал зарабатывать, тем страшнее мне было просто взять, приехать и посмотреть тебе в глаза. Потому что с каждым прожитым месяцем я всё отчётливее понимал, какой масштаб катастрофы я сотворил своими собственными руками. Ну и что бы я тебе сказал, а? Прикатился бы такой красивый спустя время и выдал: «Привет, Томка! Я тут восемь месяцев усиленно делал вид, что счастлив с другой, пока ты меня проклинала и беременная корячилась, но теперь я здоров, люби меня обратно»? Или, может: «Извини, что бросил тебя в самый тяжелый момент, я больше так не буду»? – Илья невесело усмехается собственным словам. – С таким гнилым багажом за спиной счастливое совместное будущее не строят, Тома. Это утопия. Я был на все сто процентов уверен, что ты уже давно устроила свою жизнь, нашла себе нормального, адекватного мужика без сломанной психики и создала крепкую семью. И я решил… решил, что для всех будет лучше, если я так и останусь главным подонком в твоей биографии, чем снова полезу со своим рылом в твою налаженную жизнь и всё там переломаю.

Внимательно всматриваюсь в его лицо, подмечая новые морщинки у глаз и эту горькую складку у губ. Сколько же дров мы наломали, просто обалдеть можно.

– Знаешь… – со вздохом произношу я. – Если посмотреть на всё это трезво, то мы ведь тогда оба сделали всё абсолютно неправильно. Перехитрили сами себя.

Илья молча, согласно кивает.

– Да. Тут ты права. Наворотили делов.

– Но только учти, что нашего прошлого уже не вернуть. Его больше нет, оно сгорело.

– Нет.

– Да. В моей жизни, Илья, есть Стас, – произношу я ровно, и это имя звучит как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор всему нашему прошлому. – И он, в отличие от некоторых благородных страдальцев, просто замечательный, адекватный человек. Настоящий. Честный до мозга костей и надежный, как скала. Он не бегал от проблем и не решал за меня, сильная я или слабая, а просто молча был рядом в самые хреновые моменты, когда мне это было жизненно необходимо. Он вытаскивал меня из той ямы, в которую ты меня закопал. И взять и предать его сейчас, вычеркнуть из жизни ради призраков прошлого… Нет, Илюш. Это будет равносильно тому, чтобы предать и растоптать саму себя, собственными руками плюнуть в зеркало. После всего того огромного массива вещей, который Стас сделал для меня лично и, самое главное, для Ваньки, вернуться к тебе — это не про великую любовь. Это будет обыкновенная, грязная подлость. А я в эти игры больше не играю.

– А я ведь, если честно, всегда это знал, Томка… – почти шепотом роняет он, и в его глазах появляется какое-то обреченное смирение. – Знал, что если до этого дойдет, ты в любой ситуации выберешь правильно. По совести. Даже если этот твой выбор будет в итоге абсолютно не в мою пользу. Ты всегда была сильнее и чище меня.

И вот тут уже я искренне улыбаюсь ему. Просто смотрю на него как на человека, который когда-то давно, в какой-то параллельной галактике, действительно был для меня самым дорогим, самым важным существом на всей планете.

– Спасибо тебе, – негромко говорю я.

Илья удивленно вскидывает брови.

– Спасибо? За что? За то, что жизнь тебе поломал?

– За то, что ты хотя бы сейчас, спустя столько лет, нашел в себе мужество и наконец-то сказал мне правду. Да, поздно. Пипец как поздно, Кравцов, когда уже все мосты сожжены и пепел развеян. Но ты всё-таки её озвучил, не стал юлить и врать. И на том спасибо.

Любовь между нами когда-то действительно была. Огромная, сумасшедшая, самая что ни на есть настоящая, из тех, о которых стихи пишут.

Но суровая реальность нашей жизни такова, что даже самое сильное и красивое чувство чисто физически не способно выдержать восемь долгих лет глухого молчания, предательства, тупой боли и идиотских, неправильных решений, принятых в одиночку.

Такая любовь не заканчивается по щелчку пальцев в один прекрасный день, она не умирает мгновенно. Нет. Она медленно, капля за каплей, истекает годами.

И однажды, когда процесс окончательно завершается, на её пепелище не остается никакой ненависти. Остается только тихая, светлая и немного грустная память о том, что когда-то очень давно двое глупых людей безумно любили друг друга.

Но в этой реальности они уже совершенно точно никогда не смогут полюбить друг друга снова...