Глава 9. Долгий разговор

— Я Маша, правда, фамилия моя Дымова. Присядьте, Аглая Никифоровна, — и выдала нянюшке всё как на духу. Она меня раскусила за пару часов. Скрывать правду бесполезно.

Рассказала, откуда я, из какого времени и даже про проводника поведала, назвав его ангелом. Аглая женщина верующая и лишь перекрестилась, услышав о божьем посланнике. Нянюшка молчала, пока я говорила, только иногда ахала и охала, да слёзы катились по её щекам.

— Всё-таки не уберегла я Машеньку, — тяжело вздохнула она, когда я закончила свой рассказ. — Ох и горемычные вы обе, нелёгкая доля вам досталась. Только Машеньку уже не вернуть, бог забрал её светлую душу к себе.

— Как вы догадались, что я не она? — надо понять свои ошибки, чтобы не повторять подобных проколов с другими людьми, кто знал Марию.

— Я сразу почуяла, что с тобой что-то не то. Моя девочка убивалась бы от горя — мужа она очень любила, хоть и не показывала ему свои слёзы. Зато подушки каждое утро мокрые были после того дня, как князь её с графом застукал. Но это не главное, — женщина протянула ко мне пальцы и дотронулась до моих ладоней. — Руки тебя выдали. Моя бабка ведуньей была, людей лечила, травки знала, обереги делала. Дар её ко мне не перешёл, зато я вовек не забуду тепло и благодать, которые шли от её ладоней. У тебя подобный дар, а у Машеньки отродясь его не было.

Я удивлённо подняла руки к лицу, рассматривая их. Ничего необычного, руки как руки.

— И Маркизе ты помогла окотиться, боль её забрала, — Аглая продолжала удивлять меня. — Благодать до сих пор из твоих рук сочится.

— Ангел говорил, что даст мне силу, — вспомнила я слова проводника. — Неужели он имел в виду дар ведуньи?

— Выходит так, — вздохнула женщина. — Только никому не показывай свой дар. А я точно не проболтаюсь, не сумлевайся.

— Почему? — я замерла, опешив от строгого наказа.

— Церковь не жалует таких, как ты, но попы не так страшны, — Аглая замолчала, задумавшись, словно подбирала слова. — Даже к лучшему, что суд расторг брак Маши с князем. Нельзя тебе с ним видеться.

— Это ещё почему? — приподняла я брови.

— Народ говаривал, якобы дед князя был ведьмаком и силу свою внуку любимому передал, — огорошила меня нянюшка новостью. — Машенька поведала мне однажды, что так оно и есть. Александр Григорьевич сотрудничает с тайной полицией. Он помогает искать таких, как ты, наделённых силой.

— Зачем? — эта информация комом в горле встала.

— Да кто ж ведает, — пожала плечами нянюшка. — Только тех, кого забрали в Петровские казармы, больше никогда не видели.

— Убили?

— Ходят слухи, что их держат в заточении, заставляют служить царю и его семье, поэтому держись подальше от князя. Ежели он дотронется тебя, сразу твой дар почует и сдаст в тайную полицию.

— И сразу сообразит, что я не его бывшая жена, — поняла наконец, о чём хотел предупредить меня проводник.

— Жалеть тебя он точно не будет, — кивнула нянюшка.

— Расскажи, Аглая, как получилось, что князь Воронцов уличил супругу в измене? — решила я сразу разъяснить это дело. — И почему он уверен, что ребёнок не от него?

— Ох, сама толком не понимаю, как так вышло, — покачала головой женщина. — Машенька слишком доверчивая была, наивная. Батюшка её один воспитывал, пылинки с неё сдувал, берёг пуще злата. Матушка-то от горячки умерла после того, как родила дочь.

Теперь понятно, почему никаких образов матери Марии не всплывало у меня в голове, только лицо отца.

— Граф Третьяков, аки змей-искуситель, сначала с князем дружбу завёл, потом его Александр Григорьевич к делам своим фабричным привлёк. Граф всегда вежливым прикидывался, улыбался, комплиментами Машу одаривал, но всё было в приличиях, — продолжала женщина, вытирая глаза платочком, воспоминания снова дали волю слезам. — Борис то якобы случайно в парке Марию встретит, то в церкви, то в лавке, словно подкарауливал её везде. Люди их часто видели вместе. А я говорила Маше, что не нравится мне этот граф, смутьян он. Но она называла Бориса добрым и благородным дворянином, другом семьи. А оно вона как вышло.

Нянюшка замолчала, переводя дух; слёзы не останавливались и текли по её щекам.

— Зимой приехали хранцузы из самого Парижу, торговые дела были у них с князем, — продолжила Аглая, немного успокоившись. — И вот однажды воротился Александр Григорьевич домой весёлый, довольный. Мол, договор заключил выгодный с хранцузами, вечером праздновать собрались в ресторации, где в гостинице те иноземцы нумера снимали. Маше сказал, чтобы готовилась, с ним поедет на ужин. Она так обрадовалась — давно никуда с мужем не выходила, всё по дому хлопотала да с Анечкой занималась. Платье лучшее надела, причёску красивую ей Марфа сделала.

Женщина снова замолчала. Я не торопила Аглаю, понимая, как тяжело ей даётся этот рассказ.

— Машенька сказывала, что сначала всё хорошо шло. В ресторации гостей сытно кормили, поили, музыканты играли, даже танцы устроили. Граф Третьяков там, конечно, тоже был, — вздохнула нянюшка. — Машенька говаривала, веселилась от души, общалась со всеми, а потом вдруг почувствовала себя дурно. Мужу не сказала ничего, тот занят был разговорами, и ушла в уборную, а когда вышла, встретила Бориса в коридоре. Тот заметил, что она бледна, и вызвался помочь, предложил отвести в свободный нумер, чтобы Маша отдохнула там. Обещал вызвать лекаря и сообщить князю. Она и согласилась на беду свою.

— Кажется, я догадываюсь, что произошло дальше, — решила я высказать свою версию, видя, что моральные силы у Аглаи закончились. — Похоже, Машу опоили чем-то, ей стало плохо. Третьяков отвёл Марию в комнату, лекаря, конечно, не вызвал. Вместо этого он уложил княгиню на кровать, платье снял, да и сам, наверное, разделся. Князю кто-то шепнул на ушко, что его жена с графом поднялась наверх. Тот и появился в самый пикантный момент.

— Ох, почти так и было, — кивнула нянюшка. — Только платье Борис с неё не снимал, просто юбки задрал, а сам портки спустил. Думаю, Машеньку и в самом деле чем-то опоили.

— Как же князь не понял, что жена не в себе? — насторожил меня этот момент.

— Он тогда озверел, увидев стонущую жену на кровати с задранными юбками и Бориса рядом без портков. Если бы не Алексей Николаевич Потапов, который следом поднялся, князь бы точно убил графа. Алексей сдюжил с другом и выволок его из нумера, чтобы, не приведи господь, тот смертный грех на душу не взял. Алексей Николаевич всё это потом на суде рассказывал.

— И никто не помог Марии? — не верилось, что окружающие не заметили, в каком состоянии находилась княгиня. Князь, понятное дело, в аффекте был и не понял, что супруга под дурманом.

— Никто, — покачала головой Аглая. — Машу так и оставили в комнате. Утром она проснулась одна, с головной болью, ничегошеньки не помнит — только, как граф Третьяков помощь свою предлагал, и всё. Ох, скандал был на всю Москву. Александр Григорьевич в духовный суд заявление подал, свидетелей откуда-то нашёл, они и показали, что якобы Мария в том заведении не раз с графом в нумере уединялась. Сама она перед князем только ревела. слова вымолвить не могла. Боялась, что Борис надругался над ней, пока она не в себе была. А через месяц Машенька поняла, что беременна. Молчала, никому не говорила, что ребёнка ждёт. Я уж сама догадалась, когда её по утрам выворачивать стало да женских дней давно не было.

— Значит, Мария точно не знала, кто отец ребёнка? — я положила ладонь на чуть выпирающий живот. Хотя меня этот факт мало волнует, лишь бы с малышом всё было в порядке после всех стрессов, которые пережила княгиня.

— Нет, — тяжёлый вздох вырвался из её груди. — Оттого она пуще страдала, аппетит пропал, исхудала. Князь с Анечкой видеться разрешил только перед обедом, да и то под контролем няни или Натальи Григорьевны.

— Кто это? — в голове всплыл образ довольно молодой привлекательной сероглазой женщины с тёмными волосами, уложенными в пышную причёску.

— Старшая сестра князя. Это из-за неё Маша не смогла Маркизу забрать, — кивнула женщина на коробку с кошкой и притихшими котятами. — У Натальи от них чихота начиналась и глаза слезились. В доме не держали животных совсем.

— Понятно, — значит, аллергия мучила женщину. Но теперь мне не давал покоя другой вопрос. — Аглая, как думаешь, кто подстроил измену Марии и хотел отравить её?