Глава 44

Сергей Самое отвратительное чувство – когда ты не можешь изменить неизбежное. Жизнь ставит тебя перед фактом, не оставляя выбора. Борешься только ради того, чтобы избавиться от жгучего чувства вины. Размышления на тему: «А если бы…» с тобой навсегда. И с Сафи, и с Машей всё совершено не так, как мне бы того хотелось. Боль сдавливает грудь. Перед глазами стоит бледное заплаканное лицо Маши. Следующий кадр – такая же Надежда Васильевна, когда мы с ней приехали в клинику. Водитель привез их с Иженой к нам. Мы с ней договорились, что так будет лучше. Если бы я поехал за ними за город, а после мы вместе вернулись, времени было бы потеряно больше. Весь путь до больницы она украдкой вытирала слезы, чтобы не пугать внучку. Навряд ли эту женщину можно чем-то успокоить. Потрескивающий грохот каталок раздражал нервную систему. Только сладкое посапывание Ижены казалось спасительным в море отчаянья. Время на несколько дней остановилось, хотя жизнь и продолжилась. Стало ли спустя две недели легче? Нет. – После смерти брата она замкнулась в себе. Никому не было доступа в её мысли, даже мне, – Надежда Васильевна опускает глаза и смотрит на внучку. Ижена в этот момент облизывает свои крохотные пальчики ног. Ей так вкусно, что чмокающие звуки разносятся по комнате. – Обнимала, ластилась, слушалась, но почти не разговаривала со мной. С появлением Маши Сафия изменилась. Они были очень дружны. Я знаю, Серёж, что случилось с Сараевой. Это ужасно, но я, несмотря ни на что, буду ей благодарна всю жизнь, – едва заметно пожимает плечами. – Давно уже поняла – в этой жизни ничего однозначного нет. Когда умер сын, мне было так плохо… Никому и никогда подобного не пожелаю. Но знаешь, это прозвучит дико, он отмучился, и это давало моей душе успокоение, пусть и малое. За последние две недели мы много времени провели с Надеждой Васильевной вместе. В тот день, когда она позвонила и сказала, что Сафи госпитализировали, осознание пришло не сразу. Только когда увидел её, почти что безжизненную, в отделении реанимации. Несколько секунд – результат колоссальный. – А потом всё повторилось с Сафи. Долгое время лечение давало динамику, все врачи удивлялись, но в какой-то момент ей снова стало хуже. Она тогда уже работала за границей. Подавала большие надежды… – её тяжелый вздох вызывает спазм в моем животе. Понимаю, ей необходимо выговориться. – На первую стадию лечения мы заняли крупную сумму у Натальи. Никто, кроме неё, нам не помог. Все понимали, что отдавать мы будем долго, но она не торопила. Уже после того, как Сафи восстановилась и работать начала, смогла ей достаточно быстро отдать остаток суммы с благодарностью. Так что… Для меня она не такой плохой человек. – Я понимаю. При всей ненависти к своей бывшей тёще, я действительно понимаю Надежду Васильевну. – Ну что вы тут, опять приуныли? – дверь в детскую открывается. Сафи показывается в проёме, оглушая меня на несколько мгновений. Вчера её выписали. Решено продолжить лечение дома. В клинике существенно помочь не могут, а базу обеспечивают прилетевшие с Саф медики и тут. Большую часть времени она спит. Это первый полноценный раз после встречи в аэропорту, когда я вижу её бодрствующей, если её в принципе так назвать можно. Тело наливается свинцом, когда наблюдаю за тем, как она идет к нам, покачиваясь. Каждый шаг ей даётся с трудом, но она улыбается. – Давайте вы уберёте со своих лиц эти скорбные выражения, хорошо? Не заставляйте меня желать себе скорой кончины. В любой другой ситуации я бы сказал, что она слишком жестока. – Мамуль, иди отдохни, – подойдя вплотную, она опускает ладони на плечи родительницы. – Я очень тебе благодарна, – наклонившись, прижимается щекой к голове матери. – Ты вообще спать перестала. Мы с Серёжей справимся, – она заметно смягчается. Надежда Васильевна не слишком воодушевлённо воспринимает идею дочери, но спорит недолго. Поднимается на ноги после того, как Саф убеждает, что ей лучше. Больше всего перспектива провести время нравится дочке. Она, весело кряхтя, распахивает глаза и, схватившись за пальцы Сафи, старается сесть. Успешно старается. Когда мы остаемся втроём, Сафи садится на диван. Откидывается на подушки и устраивая Ижену у себя на коленях. – Ну, привет, – поворачивает голову ко мне и улыбается. После моего приветствия продолжает. – Извини, что всё так вышло. Я хотела прилететь раньше, но мы не могли. Мне необходимо было закончить курс лечения, а Ижене пройти обследование. Мама тебе сказала? С ней всё в порядке. Есть небольшая аномалия развития кишечника, но она не критична и годам к десяти она должна её перерасти. Слежу за её рукой. Она гладит и легонько сжимает животик малышки. – Рассказала. Она многое рассказала, – как и Маша. Я бы предпочел это знать сразу, но что уже поделать. – Как ты себя чувствуешь? Выглядишь лучше. Лучше, чем в больнице… В остальном же трудно принять, что из жизнерадостной, энергичной девушки Сафи превращается в мерцающую тень. – Как видишь. Панику было рано разводить, – одной рукой она поправляет волосы. Загнув, рассматривает их кончики. – Давно каре хотела. Мне идёт? С утра к ней приезжал стилист. Она попросила стрижку сменить. Собственно, это очень в её духе. – Не припомню, чтоб тебе что-то не шло, – усмехаюсь невесело. – Буду считать это комплиментом, – отзывается она, подмигнув. – Как ты, моя булочка? Мы смотрим на Ижену. Малышка всячески проявляет восторг, давая понять, насколько ей приятно внимание. – Надеюсь, ты не злишься. Я знаю, что так поступать было некрасиво. Когда я приезжала, хотела тебе рассказать… А после уже сил в себе не нашла. Мне не хотелось обременять твою жизнь новой ответственностью. – Как можно за неё злиться? – касаюсь пушистой макушки. Тёмные завитушки на ощупь, как пушинки. Саф шумно выпускает воздух из лёгких. – У меня появилась возможность оставить после себя что-то особенное. Нельзя было не воспользоваться таким шансом. Возможно, это жестоко, но Серёж, это всё лишь время. Кому-то суждено прожить десять лет, кому-то тридцать, кому-то сорок. Это неважно. Важно наполнение этих лет. Я в двадцать пять уместила больше, чем кто-то в семьдесят. Мне есть что вспомнить, чему порадоваться. Пусть я и выгляжу в твоих глазах законченной эгоисткой, но я ни о чем не жалею. У меня был свой собственный мир, и он был прекрасен. Кто я такой, чтобы обвинять её в чём-то? – Я просто хотел перед тобой объясниться за случай с той девушкой, – не то чтобы это что-то меняло, скорее для собственного успокоения. Всё произошло так не вовремя. До конца своих дней я буду думать, как бы всё сложилось, прилети она в другой день или хотя бы чуть позже. Тем утром у меня было жуткое похмелье. Соображать я не мог от слова совсем. Не смог подобрать нужных слов. Вообще языком плохо ворочал. Уже после того, как девка из клуба, проследив за мной, приперлась открывать Маше глаза на меня, выяснилось, что она приукрасила события той чёртовой ночи. Переоценив моё чувство ответственности, решила, что я предложу ей встречаться, если буду уверен, что мы переспали. Чем дальше, тем хуже я понимаю женщин. Опилки в головах многих создают слишком много шума. – Мне было страшно с тобой разговаривать, – едва слышно произносит Сафи, по-прежнему на меня не глядя. – Можешь качельку ближе подставить? – пока я исполняю её просьбу, она продолжает: – Сначала я переживала, что ты можешь предложить сделать аборт. Потом, что нашёл себе девушку, которая будет рядом. Или, быть может, с Машей помирились. Плохих для меня вариантов было так много, а хороших… – приложив ладонь к щеке, она качает головой. – Это всё неважно, Серёж. Очень быстро стало неважным. Ты здесь. У тебя работа. Родные. А я… Я бы тут не смогла родить. Никак… Ты меня простишь? Сафи вскидывает голову и пристально смотрит на меня. Ей нужен ответ. – Я на тебя не обижаюсь. Разве что только из-за мыслей об аборте. Я бы не стал так тебя обижать. Переставив электронные качели к дивану, забираю у Сафи Ижену и устраиваю её на мягком сидении. Поочередно пристегиваю ремешки. – Я бы предпочел знать о твоём состоянии. Ты ведь понимаешь… Она меня перебивает. – Вот поэтому я и не хотела говорить. Чувство вины. Я не хотела, чтобы ты думал, что виноват в чём-то. Год или два разве что-то решают? Разве они могут стоить жизни такого сокровища? – сев ровно, Сафи начинает играть с ножками дочки. – Я хотела, чтобы после меня что-то осталось. Моя мечта сбылась. Поверь, мне есть с чем сравнить, я многое видела. Больше, чем взрослые люди за всю жизнь. Она того стоила, – произносит с пронзающей сердце нежностью. – Два-три года моей жизни ничего бы не изменили, зато сладкое пузико смогла это сделать. Саф забирается под костюмчик Ижены, и она начинает заливисто хохотать во всё горло. – Я не спал с той девушкой. Хотел тебе рассказать лично, не уверен, что ты слушала и читала сообщения. – Читала, – она усмехается. – Но не всё, я боялась всё бросить и приехать к тебе. Представляешь, кому бы я лучше этим сделала? А соблазн был очень высок. Поначалу я на тебя так злилась, что мыслить рационально не выходило. Когда страсти поулеглись, я поняла, что в том состоянии ты навряд ли мог кому-то присунуть, – она морщится. – Просто всё изначально было неправильно. – Может, ещё возможно… –в горле застревает ком. За последние месяцы мне несколько раз приходилось сообщать родственникам о смерти родных. Самые тяжёлые случаи – извещать родителей о смерти детей. Они на подкорке на всю жизнь остаются. Сейчас ощущения в разы болезненнее. Острота зашкаливает. – Нет, – Саф улыбается, словно мы с ней говорим о чём-то будничном. – Не забывай, я из двойни. Все эти ощущения уже были в моей жизни. Следующий час мы играем с малышкой. Говорим только о ней, не возвращаясь к теме болезни Сафи. Она держит дочку на руках. На миг картинка замирает, отпечатываясь в моей памяти. Как только Ижена засыпает, Саф устраивается на диване, подложив ладошки под щеку, как маленькая девочка. – Полежишь со мной немного?