Эпилог. Лера

Я еще сплю, лежа на боку, в том сладком, тягучем полузабытьи, когда сон уже отпустил, но тело отказывается просыпаться, а Вадим уже нежно касается губами моего плеча. Сквозь дрему чувствую тепло его дыхания, шероховатость небритой щеки.

Потом его губы перемещаются к шее. Слышу, как Вадим глубоко и жадно вдыхает мой запах, будто пытается мной насытиться.

— Иди ко мне… — шепчет он.

Голос еще хриплый, сонный, но в нем уже вибрирует та самая интонация, от которой сладко замирает под ложечкой.

Он притягивает меня спиной к себе и крепко обнимает. Мой мозг еще пытается цепляться за мысли о делах, планах, о том, что сегодня пятница и дел невпроворот, но тело уже отвечает, льнет к нему, плавится от наслаждения.

Его рука, теплая, тяжелая и уверенная, задирает ночную сорочку. Пальцы чуть поглаживают бедренную косточку, и я невольно шумно выдыхаю. Вадим прижимается ко мне теснее, утыкается носом в мои волосы…

Из радионяни доносится утреннее бормотание Софийки.

Судя по звукам, она проснулась в хорошем настроении, пару минут еще поизучает мир, повозится в кроватке, а потом начнет требовать маму. А еще Николашу нужно собирать в сад.

— Мы опоздаем… — выдыхаю я, пытаясь собрать волю в кулак.

— Скажи это еще раз, — шепчет Вадим и невесомо проводит губами по мочке уха. От этого прикосновения по позвоночнику пробегает искра, и внизу живота начинает призывно тянуть.

— Опоздаем… — повторяю я, но звучит это, как «пожалуйста, не останавливайся».

Вадим разворачивает меня к себе лицом. В полумраке спальни его зрачки расширены, почти поглотили радужку. Я вижу, как он смотрит на меня — так, будто я единственное, что имеет значение в этом мире.

Вадим склоняется к моим губам, целует мягко, почти робко. Но из меня вырывается стон, и мышцы его спины под моими ладонями тотчас же каменеют. Он резким движением зарывается рукой в мои волосы, чуть оттягивает голову назад, открывая шею. Целует ямочку у основания горла, впадинку между ключицами. Медленно, дразняще гладит внутреннюю сторону бедра, забираясь все выше. Я замираю от предвкушения...

Из радионяни доносится требовательный детский крик. От такого у любой матери срабатывает рефлекс.

Я замираю. Вадим тоже. Пару секунд мы оба висим в этом мгновении, между “надо” и “хочу”. Потом он шумно, с досадой, выдыхает: “Твою мать!..” и откидывается на подушку.

Целую его в кончик носа.

— Продолжим ночью. — И, заигрывая, добавляю: — Можем повторить то, что делали по видеосвязи, когда ты был в Нью-Йорке.

— Обещаешь? — с такой надеждой в голосе спрашивает Вадим, что я улыбаюсь.

— Клянусь!

Выбираюсь из его объятий, выскальзываю за дверь, но перед тем, как ее закрыть, оборачиваюсь.

Вадим лежит на смятых простынях, голый по пояс, с легкой щетиной. Свет из приоткрытой двери падает на его грудь, вычерчивая тени на мышцах. Он смотрит на меня, и в этом взгляде целый мир.

— Я люблю тебя, — говорит Вадим одними губами.

— И я тебя, — улыбаюсь ему.

Через полчаса мы сталкиваемся в прихожей — я с Софийкой на руках, Вадим с Николашей на плечах. Оказывается, нянечка опять заболела, а нам обоим на работу.

— Мне срочно нужно в банк, — торопливо говорю я, — счет почему-то заблокирован.

— А мне в галерею. Там пожар — в прямом смысле слова. Валик снова что-то натворил.

Мы упрямо смотрим друг на друга.

— Отвезем Маше! — произносим одновременно.

Наша малышня отлично ладит с ее сыном. Маша говорит, что ей проще, когда их трое, а не он один.

День выдается совершенно выматывающим. В обед я сижу в своем маленьком кабинете, смотрю на разложенные бумаги, на два мобильных телефона, которые разрываются одновременно, и чувствую, как внутри закипают слезы. Хочется закрыть глаза и провалиться сквозь землю. Или чтобы меня кто-нибудь обнял и сказал, что все будет хорошо.

Звонит Вадим.

— Привет, — говорю я дрожащим голосом.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Да все вместе, — выдавливаю я.

— Что конкретно? — переспрашивает он жестче.

Я выдыхаю и вываливаю все. Про заблокированный счет из-за большого количества заказов в первый день дропа — подозрительная активность. Про то, что клиенты в соцсетях обвиняют меня в искусственном создании ажиотажа: будто я специально занизила количество игрушек, чтобы взвинтить цены. Про лимит самозанятости — мне срочно надо оформлять ИП… И теперь я не могу обработать все сообщения, не могу отгрузить заказы, не могу найти помощницу — все время уходит на то, чтобы доказывать банку, что я не мошенница.

— Я сейчас приеду, — говорит Вадим.

— У тебя же через два часа встреча с французами…

— Французы уже мои, они никуда не денутся.

Он приезжает через сорок минут, садится напротив меня и начинает отвечать на звонки — спокойно, вежливо, уверенно объясняет ситуацию. Я смотрю на него и чувствую такую любовь, что, кажется, сейчас лопну.

И вдруг, совсем некстати, я вспоминаю, как мы ездили в Нью-Йорк. Сидели в ресторане на шестидесятом этаже с бокалом игристого, а внизу расплывался огнями город. Мы если устрицы на льду — свежие, с лимоном и вкусом моря. Вадим смотрел на меня через стол, в его глазах плясали огоньки от свечи.

В том ресторане мы встретились с Иваном. Теперь пересечься с ним в Нью-Йорке проще, чем в Москве. Он консультировался с Вадимом по поводу своей находки — какой-то талантливый уличный художник, новый Бэнкси.

— Он хорош, очень! — с воодушевлением ответил Вадим. — Ты же знаешь, у меня чутье на редкости.

Иван мельком глянул на меня.

— Знаю.

От его взгляда мне стало не по себе, но я отогнала эти мысли. Иногда я чувствую благодарность к нему. Иногда вину. Но чаще мне кажется, что между мной и Иваном ничего не было — потому что это невозможно. Невозможно, что в моей жизни был какой-то мужчина, кроме Вадима.

Позабыв, что у меня гора дел, я смотрю на Вадима и вспоминаю, как он сделал мне предложение. Не с кольцом за полмиллиона — это было потом, на свадьбу — а с колечком из ромашки.

Вспоминаю, как он подметал листья во дворе, создавая из них сердце размером на всю лужайку.

Вспоминаю, как после рождения Софийки, раскачиваясь на качелях послеродовой депрессии, я нашла у себя седой волос и пришла к Вадиму — с тенями под глазами от недосыпа, растяжками на животе после беременности.

— Теперь я не юная и наивная, — с вызовом сказала я. — И что, ты по-прежнему в меня влюблен?!

— Теперь еще больше, — ответил он, не раздумывая ни секунды.

И я знаю, что это правда. Я чувствую это каждой клеточкой.

Вечером мы забираем детей от Маши и едем домой.

Вадим подогревает вчерашний ужин — картофельное пюре с куриными фрикадельками — на большее ни у кого нет сил. Я мою посуду и краем глаза наблюдаю за Софийкой. Она сидит в стульчике для кормления и уже клюет носом, но из последних сил пытается не заснуть.

Вадим рассказывает Николаше историю.

— Жила-была маленькая помидорка черри, — начинает он торжественным голосом, нарезая для Николаши фрикадельки. — Я положил ее на тарелку и захотел наколоть вилкой. Но наколола она меня, только в другом смысле. Из всех триста шестидесяти градусов она выбрала прыснуть соком именно в мою сторону. По центру моей белой футболки.

Николаша хохочет. Софийка пытается понять, что происходит, но веки у нее тяжелые-тяжелые…

Она засыпает. Голова свешивается набок, кулачки разжимаются. Вадим замечает это, улыбается, но не прерывает рассказ, только переходит на шепот.

Потом он берет Николашу на руки, подходит к окну и сажает его на подоконник. За окном догорает золотистый закат. Между двух желтых кленовых листьев, прилипших к стеклу, плывут причудливые редкие облака.

— Вот, смотри, — говорит Вадим, показывая пальцем. — Черепаха. Ты знаешь, кто такая черепаха?

Николаша серьезно кивает, всматривается в облака.

— А это… Это длакон! — кричит он. — Папа, смотли, длакон!

Я беру Софийку на руки — она даже не просыпается, только вздыхает во сне и прижимается ко мне теплым, пахнущим молоком тельцем, — и подхожу к окну.

Вадим обнимает меня, и на какой-то миг мне кажется, что время остановилось. Что это мгновение будет длиться вечно.

Я смотрю на облака, но толком ничего не вижу, потому что просто тихонько реву от счастья.

У меня была огромная, невозможная, несбыточная мечта: я хотела жить в этом доме с моим любимым мужчиной.

Я получила это все.

Я получила намного больше, чем могла себе представить.

Дети — это такое чудо! В них мы с Вадимом сплелись навеки, на генетическом уровне. Я смотрю на Николашу и вижу Вадима — его улыбку, его слегка оттопыренные ушки и свою ямочку на щеке. Смотрю на Софийку и вижу свой курносый нос и Вадиминых чертиков в глазах.

Дети — это наша любовь, ставшая плотью и кровью.

Вадим наклоняется и целует меня в макушку.

— Я люблю тебя, — тихо говорит он.

Сдерживая всхлипы, киваю в ответ и опускаю голову на его плечо.

Я получила все.

Я получила целый мир любви.