Эпилог. Вадим

— Если приглядеться… — Серафима и в самом деле щурится, — я вижу здесь обнаженные сплетенные тела.

Она стоит напротив куска гипсокартона метр на полтора, вырезанного вместе с фрагментом стены. Работа висит на отдельной подвесной системе — никакого багета, только грубый срез, обнажающий слои краски и копоти.

У всех работ Валика есть общее свойство — на них хочется не просто смотреть. Их хочется потрогать, провести пальцем по обожженной шершавой поверхности. Хочется склониться и вдохнуть запах паленой бумаги, пыли и чего-то сладковатого, почти приторного. Вероятно, у посетителей выставки будет такая возможность, мы с Валиком это еще обсуждаем.

Подхожу ближе и встаю у Серафимы за плечом. Она оглядывается, выжидающе приподнимает бровь. Прочищаю горло.

— Не представляю, сколько нужно было сжечь бумаги, чтобы получить такое изображение… — подталкиваю я ее к нужному решению.

Она кривит губы и задумчиво произносит:

— Как-то жутковато — опаленные тела.

— “Опаленные страстью” — такое название, — бодро уточняю я.

Серафима издает как-то глубокомысленный звук, вроде бы соглашаясь.

— Подожди… У Валентина же все картины «Без названия», мол, понимай как хочешь. Ты еще возмущался, что тебе приходится выкручиваться, чтобы как-то их различать.

— Вот и выкручиваюсь. Так как тебе — «Опаленные страстью»? Уже не так жутко?

— Страстью — да… Но все же… пламя ведь было настоящее…

— Вот за сплетение фантазии и реальности мы и любим работы Валика!

Серафима качает головой, но я вижу — она уже сдается. Знаю этот взгляд: она смотрит на картину и прикидывает, где именно ее повесить, под каким светом. Я знаю ее уже пять лет, и за это время научился читать ее лицо так же легко, как собственные заметки на полях контрактов.

— Так, Вадим… — Она встряхивает головой, будто выходит из гипноза. — У меня есть вопрос поважнее. Пойдем на улицу.

Мы спускаемся в “Арт-кафе”. Несколько столиков под полосатыми зонтами, живые цветы в кадках. Пахнет чем-то нездешним: нагретой за день брусчаткой, свежей сдобой из соседней пекарни, солнцем, въевшимся в деревянные столешницы.

— Два американо, — говорю я подошедшему официанту.

Он уходит, и на несколько секунд повисает та особенная пауза перед серьезным разговором.

— Вадим, — наконец начинает Серафима, поставив локти на стол и опустив подбородок на сплетенные пальцы. — Я хочу сделать тебе предложение, которое ты ждал всю жизнь. Которое ты заслуживаешь.

Я уже видел такой огонь в ее глазах — когда она выбивала для галереи бюджет на пять миллионов рублей.

— Я знаю, как ты относишься к своей жене и ребенку. Но памперсы, сопли — это не твое. Съезди в Лондон в командировку. Поживешь год в другой стране, развеешься. Я буду приезжать, помогать. Хочу открыть там галерею, ты можешь стать моим партнером...

Она говорит быстро, будто боится, что я перебью. Я молчу, давая ей выговориться. Смотрю, как осенний свет играет в ее волосах, как она мнет пальцы — нервный жест, который не может контролировать.

— Давно надо было это сделать… — говорю я.

Серафима замирает.

— Поехать в Англию?

Широко улыбаюсь:

— Нет, конечно! Пригласить тебя к нам домой, чтобы ты своими глазами увидела, какие у меня отношения с женой.

Просто у Серафимы нет детей. Ей не знакомо ощущение, когда впервые берешь новорожденного сына на руки и вообще не понимаешь, что с ним делать. Только инстинктивно знаешь, что его надо очень крепко держать, о нем надо заботиться. И что это самое важное в твоей жизни, смысл всего.

Она никогда не была мужчиной, который утром спускается на кухню и видит, как его хрупкая молодая жена в ночной сорочке, обтягивающей большой живот, готовит завтрак, пританцовывая под «Битлз». А рядом в лучах солнца, падающих на деревянный пол, бегает двухгодовалый сын.

Какой Лондон?..

Серафима моргает. Она не привыкла, что ее предложения отвергают.

И это еще не все.

— Сима, я увольняюсь.

Она так удивляется, что будто на мгновение стареет.

— Почему?..

— Потому что, как говорит Валик, пришло время расправить крылья.

Серафима горько усмехается.

— Или потому что ты планируешь с ним сольный проект?

— И это тоже. Так что, придешь к нам завтра на ужин?..

Мы допиваем американо и расходимся — каждый в свой мир.

Я возвращаюсь домой около пяти, целую в пухлую щеку только что уснувшего Николашу — распорядок дня он устанавливает себе сам. Похоже, растет еще одна творческая личность.

Лера уже собирается на открытие выставки — до нее остается час.

— Серафима берет «Опаленных». — Я только что после душа. Стою перед шкафом в нательной майке и выбираю свежую рубашку.

— Серьезно? — спрашивает Лера, одеваясь перед зеркалом. — Не слишком для нее… радикально?

— Я ее убедил.

— Ты умеешь убеждать, — с ноткой гордости говорит Лера. — Помоги, пожалуйста, с молнией.

Я оглядываюсь и замираю. Лера стоит ко мне спиной в черном кружевном платье с глубоким вырезом на спине. Ткань облегает фигуру, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию. Густые, темные волосы рассыпались по плечам.

— Молния заела, — говорит Лера, не оборачиваясь. — Не могу застегнуть.

Я подхожу к ней и встаю сзади так близко, что чувствую тепло ее тела. Медленно провожу кончиками пальцев по ее открытой спине — от поясницы до лопаток. Кожа под моими пальцами покрывается мурашками.

— Не застегивай, — тихо говорю я.

— Что?..

Вместо ответа отвожу ее волосы за плечо, берусь за язычок молнии и тяну его вниз. Металлические зубцы расходятся с тихим стрекотом, и платье распахивается, полностью обнажая спину. В вечернем полумраке она кажется фарфоровой.

Легко, едва касаясь, провожу губами по линии позвонков. Чувствую, как Лера вздрагивает.

— Замри…

Отхожу на несколько шагов. Лера стоит неподвижно, не понимая, что происходит.

Достаю из ящика комода пачку сигарет — редко курю, но сейчас такой повод! — открываю окно и чиркаю зажигалкой.

Догорает закат. Солнце пробивается сквозь кроны деревьев и рисует на обнаженной Лериной спине кружева теней — причудливые, изменчивые, живые. Я смотрю на игру света и тени, и во мне все обмирает от этой красоты.

— Нянечка скоро придет… — осторожно говорит Лера, понимая, к чему все идет.

Тушу сигарету.

— Подойти и повернись ко мне спиной.

Снова берусь за молнию и на этот раз резко, одним движением веду вниз. Платье падает к ее ногам. Лера остается стоять передо мной в одном нижнем белье: черные кружевные трусы, тонкие бретельки бюстгальтера.

— Повернись ко мне лицом… Сегодня стоп-слово будет «Псевдоэкспрессионизм», — говорю я напряженным от возбуждения голосом, поглаживая ее грудь через кружева.

Лера улыбается той самой улыбкой, от которой у меня щекочет сердце, и тянется к моим губам, но я отстраняюсь. Она останавливается, в ее глазах мелькает смесь желания и покорности.

Медленно, не сводя с нее взгляда, я расстегиваю пуговицы своей рубашки. Лера, прикусив губу, следит за каждым моим движением.

Скидываю рубашку, беру Лерино лицо в ладони и с жаром припадаю к ее губам. Целую глубоко, жадно, не давая ей вздохнуть, пока Лера не начинает тихо стонать. Тогда я проскальзываю ладонью между ее ног и нежно поглаживаю через влажное белье. Лера дрожит, выгибается под моими руками.

Не разрывая поцелуя, опускаю ее на кровать.

— Тише… — шепчу я ей в ухо. — Не буди сына.

Она кусает губу, чтобы не застонать, смотрит на меня снизу вверх огромными, темными, влажными глазами. В этом взгляде все: и желание, и доверие, и любовь.

У нас и в самом деле мало времени, поэтому вхожу в нее, горячую и влажную, без прелюдии. От такого кайфа по моему телу пробегает дрожь.

Лера выгибается, запрокидывая голову, я покрываю ее шею поцелуями. Моя девочка… Такая сладкая, любимая, желанная… Мы вместе четыре года, а мои чувства к ней будто становятся только сильнее.

Простыня сбивается от наших движений. Комната наполняется звуками прерывистого дыхания, смешанного со стонами, которые Лера уже не в силах сдерживать...

Я не заработал миллионов. Не получил всемирной известности. Не стал совладельцем галереи в Лондоне.

Но, когда спустя полчаса натягиваю на Лерину ногу черный чулок с кружевной резинкой, а она, улыбаясь, сидит на стуле в моей белой распахнутой рубашке и смотрит на меня затуманенным после секса взглядом — я совершенно отчетливо понимаю, что в этой жизни выиграл.