Глава 128. Иван. Мы никогда не были друзьями
Самолет заходит на посадку. Нью-Йорк распускается внизу гигантским электрическим цветком — миллионы огней, переплетение улиц, темная лента Гудзона.
В аэропорту имени Кеннеди шумно, людно и пахнет Америкой — смесью дешевого кофе, пластика, чистящих средств и тысяч человеческих тел. Я прохожу паспортный контроль, забираю чемодан и выхожу в зал прилета.
Люда стоит у стеклянной двери, прислонившись плечом к колонне. Она замечает меня, вскидывает руку и подается вперед.
Я останавливаюсь.
Не помню, чтобы когда-нибудь Люда была настолько рада меня видеть. Или просто хорошо играет — это ее главный талант.
Она постарела. В уголках глаз заметные морщины, шея уже не такая гладкая, как раньше. И все равно, когда она улыбается — той слегка насмешливой улыбкой, от которой у меня в юности подкашивались колени, — я чувствую, как низ живота окатывает жаром.
Я бы хотел ничего к ней не чувствовать. Смотреть на нее и видеть только старую, уставшую женщину, которая когда-то разбила мне сердце. Но нет.
— Привет, Ваня!
Люда идет ко мне, и на секунду я думаю, что она меня обнимет. Но она останавливается в полушаге и засовывает руки в карманы длинного черного пальто.
— Как долетел? — И, не давая мне ответить, продолжает: — Давай сначала ко мне, надо поговорить.
Потом разворачивается и направляется к выходу, не проверяя, иду ли я следом. Действительно, зачем проверять? Я же всегда хвостом за ней.
Ветер в Нью-Йорке совсем другой — соленый, резкий. Он бьет в лицо, заставляет щуриться, пробирает до костей.
Мы садимся на заднее сиденье такси, обмениваемся общими фразами. Даже обсуждаем погоду в Нью-Йорке.
Смотрю, как за стеклом проплывают огни Верхнего Манхэттена. Дома здесь ниже, чем в центре, — старые кирпичные здания с пожарными лестницами, оплетающими фасады, как металлические лианы. Из окон льется свет, кое-где горят неоновые вывески прачечных и круглосуточных магазинов.
Машина останавливается у старого кирпичного дома с ржавой пожарной лестницей.
— Приехали, — говорит Люда. — Добро пожаловать в мою скромную обитель.
Студия располагается на четвертом этаже без лифта. Она оказывается на удивление большой для Нью-Йорка: высокие потолки, белые стены, огромные окна. Они выходят на запад, и город перед ними будто расступается, раздвигает небоскребы, чтобы явить почти затухшую полосу заката. На его фоне проступают темные силуэты домов. Светятся окна, фары машин, неоновая реклама — все это мерцает, переливается, отражается в стекле.
Я упираюсь ладонями в подоконник. Внизу, на улице, кричит какой-то пьяный, его голос растворяется в городском шуме.
— Нравится? — спрашивает Люда из-за спины.
— Вид впечатляет.
— Это единственное, что здесь впечатляет. — Она усмехается. — Виски будешь?
— Буду.
Она проходит к маленькой кухонной стойке, достает из шкафчика початую бутылку «Jameson» и два стакана без претензий на элегантность. Разливает, один протягивает мне.
— За встречу? — спрашивает она, поднимая свой стакан.
— За то, чтобы мы друг друга не поубивали, — отвечаю я.
Она смеется — тем самым коротким смехом, от которого у меня когда-то ёкало сердце. Сейчас тоже ёкает. Черт бы его побрал.
Мы выпиваем.
— Садись, — говорит Люда, указывая на диван. — Разговор будет долгий.
Я сажусь. Она опускается напротив, на край кровати, закидывает ногу за ногу, отчего ее строгое платье задирается до середины бедра.
— Вадим сказал, что дал тебе полный карт-бланш, — начинает она без предисловий.
— Так и есть.
Не отпуская моего взгляда, Люда покачивает виски в стакане.
— И что ты будешь делать… с такими-то полномочиями?
— Сначала разберусь с документами. Потом встречусь с твоими людьми. Нужно понять, насколько все запущено.
— А потом?
— Потом буду действовать по обстоятельствам.
Люда смотрит на меня в упор. В глазах то ли недоверие, то ли любопытство.
— Ты адвокат Вадима, значит, будешь защищать его интересы. А как же я? — с едва заметным кокетством спрашивает она.
— Главный интерес Вадима — чтобы эта история поскорее закончилась.
Достаю из кармана брюк пачку сигарет и прикуриваю.
— Ты не будешь меня обворовывать? — с сомнением спрашивает она.
Я залпом допиваю виски и ставлю стакан на деревянный подлокотник.
— Нет, Люда, не буду. Но за свои услуги возьму по полной. И с Вадика, и с тебя.
Она смотрит на меня с прищуром.
— Ты хочешь, чтобы я тебе заплатила?..
Вопрос повисает в воздухе вместе с сигаретным дымом.
Я смотрю на Люду — на ее усталые глаза, на седые пряди у висков и тонкие морщины вокруг губ.
Я мог бы сказать правду: «Хочу, чтобы ты знала, каково это — когда тебя используют». Мог бы сказать: «Хочу смотреть, как ты мучаешься, потому что заслужила это за все те годы, что водила меня за нос». Или: «Я хочу трахнуть тебя и забыть, как страшный сон».
Но вместо этого говорю:
— Я хочу, чтобы потом, когда все закончится, мы расстались друзьями.
Она усмехается, но усмешка выходит кривой, почти болезненной.
— Мы никогда не были друзьями, Ваня.
— Знаю.
Повисает пауза. Где-то внизу снова завывает сирена. Этот звук вплетается в тишину, делает ее еще более плотной, осязаемой.
— Оставайся, — говорит Люда тихо. — Правда. Не езди в гостиницу. Здесь хотя бы… уютно.
— Я останусь. — Делаю глубокую затяжку. — Но на своих условиях.
Люда поднимает бровь.
— Каких же?
Встаю и подхожу к окну. Где-то там, за океаном, остались Москва, Лера, Вадим, Чарли. Все это далеко и больше не имеет значения.
— Ты всегда все контролировала, — говорю я, не оборачиваясь. — Всегда сама решала, где, когда, с кем и сколько. Кого любить, кого бросить, кого использовать.
Тушу сигарету в пепельнице на подоконнике, потом снимаю пиджак и вешаю его на спинку стула.
— Теперь все решать буду я.
Расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки. Потом вторую. Потом манжеты — медленно, не торопясь, давая ей время осознать, что происходит.
— Я останусь на какое-то время. Потом вернусь в Москву. Буду к тебе прилетать, часто. Буду решать твои вопросы. Но ты выбрала Вадика, и я этого не забуду.
Оборачиваюсь.
Люда сидит на краю кровати, не шевелясь. Ее лицо бледное в полумраке, но глаза горят темным, опасным огнем.
— И какие именно условия?..
Подхожу к ней вплотную. Смотрю сверху вниз на ее лицо, на руки, сцепленные в замок, на приоткрытые, сухие губы.
— Первое условие, — вполголоса говорю я. — Никаких других мужиков. Если хотя бы мысль об этом у тебя закрадется, мы больше не увидимся. Никогда.
Я замолкаю, давая ей время осознать мои слова.
— Второе… — Протягиваю руку и беру ее за подбородок, заставляя поднять голову. — Сними трусы и лифчик. Бретели платья опусти так, чтобы открылась грудь. И становись на колени.
Люда смотрит на меня снизу вверх. В ее глазах то ли страх, то ли злость, то ли возбуждение.
Она молчит. Затем медленно поднимает руки к бретелям.