Глава 60. Лера. Он дурак

Тихонько стучу в смежную дверь, в окно предусмотрительно не заглядываю.

— Открыто, — отвечает Валик.

— Ты одет? — на всякий случай, спрашиваю я.

Он хмыкает. Тоже, наверное, вспомнил нашу первую встречу.

— Да, одет.

Захожу. В нос ударяет смесь запахов: свежей краски, древесной стружки и почему-то влажной пыли.

Одет — это громко сказано. Он в джинсах, которые едва держатся на бедрах. Руки в разноцветных мазках краски. Стоит возле стола и разукрашивает кисточкой… кнопки ноутбука, который, похоже, использовал как палитру. Это так странно, что я на пару секунд забываю о своем горе. Потом вспоминаю.

— Блокнот твоего отца…

— Секунду, — обрывает меня Валик.

Пока он докрашивает голубой краской клавишу Enter, я оглядываю мастерскую. С прошлого раза здесь все стало еще хуже — больше картин, холстов у стен, выдавленных тюбиков краски под ногами. На стене над столом появилось с десяток полароидных снимков, приклеенных скотчем, на которых изображен Валик в разных ракурсах, но с неизменным выражением во взгляде, будто у него в каждом зрачке по среднему пальцу.

Валик наконец отрывается от своего занятия. Присаживается на край стола, вытирает руки какой-то замызганной тряпкой, внимательно, совершенно по-взрослому глядя мне в глаза. И, наверное, что-то там замечает, потому что его взгляд внезапно меняется — в нем появляется интерес и, кажется, легкое напряжение. Он оглядывает меня целиком, от макушки до босых ступней, но, к счастью, никак не комментирует.

Протягиваю ему блокнот.

— Я в “Друге сына” о нем читала. Думаю, это правильно — отдать его тебе.

— А ты, значит, правильная? — спрашивает Валик с такой интонацией, будто все обо мне знает. И насчет правильности тоже.

— Не то чтобы…

Он берет блокнот и, пошелестев страницами, откладывает на крохотный, чудом не зарисованный, участок стола.

— Раз неправильная, значит есть сигареты?

Я, как взрослая, скрещиваю руки на груди.

— Только если тебе исполнилось восемнадцать.

— Вы с Вадимом будто спелись! — фыркает Валик.

Его слова, как лезвием по сердцу. Я даже ответить ничего не могу — просто стискиваю зубы. Наверное, я еще долго буду вот так реагировать на его имя.

— Что скажешь? — спрашивает Валик, кивая на полотна разных размеров, стоящие у стены. — Вадим Алексеевич обещал заглянуть, но как-то не умеет он держать слово.

Я только захватываю ртом воздух и не отпускаю.

Картины… Смотри на картины, Лера. И я внимательно смотрю.

На одних — смелые, яркие образы, на других — нежные и словно прозрачные. На каких-то картинах вкрапления металлической стружки, на каких-то — тончайшее тиснение. Свет, падая из окна, играет на масляной краске и металлических вставках, и от этого рисунки кажутся живыми.

— Скажу, что в тебе точно что-то есть, — искренне говорю я. — Ты все еще в поиске, но обязательно себя найдешь.

— Ты не можешь знать это наверняка, — прищуривается он.

— Конечно, не могу, — соглашаюсь я. — Просто так чувствую.

Валик тоже смотрит на свои картины, чуть склонив голову, будто с нового ракурса.

— Ты теперь здесь живешь? — спрашивает он и снова пристально смотрит мне в глаза. Я не чувствую от этого ни дискомфорта, ни агрессии, но все равно хочется отступить на пару шагов.

— Точнее будет сказать, что я теперь здесь не живу. — И снова эта звенящая боль в груди. — Вечером переезжаю.

— Нужна помощь с переездом? Или вообще помощь?.. — Валик чешет острым концом кисточки бритый затылок и кивает на разрисованный ноут. — Все равно не прет пока. Херней какой-то занимаюсь.

— Да нет, справлюсь. Спасибо! — Разворачиваюсь, чтобы уйти, и цепляюсь взглядом за полароидные снимки на стене. Замираю. — А можешь мне тоже сделать мгновенное фото?..

Мы договариваемся встретиться через два часа. Пока Валик докрашивает ноут, я отправляюсь в город по делам. Мне очень многое надо успеть.

Я столько раз бродила по этим улицам, что знаю их наизусть, но сейчас такое ощущение, будто я иностранка. Все какое-то другое, измененное — не хуже, не лучше, просто другое. “Это мир без Вадима”, — проскальзывает мысль. От нее не отмахнуться, можно только принять. Да, это мир без Вадима. Привыкай, Лера.

Валик приходит вовремя. Вваливается в мастерскую через балконную дверь, как дед Мороз. С “Полароидом” и одетый.

Я уже его жду: в мужском темно-синем пиджаке на два размера больше моего, в белой рубашке Вадима и черных туфлях. С короткими, остриженными под мальчишку волосами.

Валик таращится на меня. Значит, выгляжу эффектно — не очень-то просто вогнать в ступор художника.

Сажусь на стул.

— Охренеть! — Валик смотрит на меня с восторгом. — Это же “Автопортрет с обрезанными волосами” Фриды! Только там рубашка темная.

Да, я вдохновилась той самой картиной. Фрида нарисовала его после развода с Диего.

Валик прицеливается фотоаппаратом, но отнимает его от лица, так и не сделав кадр.

— Ты рассталась с Вадимом?..

Я просто смотрю на него, не мигая. Если моргну, покатятся слезы.

Валик не пытает меня. Прицеливается снова. Я приподнимаю подбородок.

— Он дурак, — говорит Валик и машет в воздухе снимком.

Я оставляю снимок на диване, на темно-синей простыне, рядом — белую рубашку и галстук Вадима. Собираю свои вещи в сумку и ухожу, положив ключ от мастерской в кармашек велосипеда на втором этаже.