Глава 23

В какой-то момент меня пробирает дрожь до самого основания позвоночника. Ильина сидит и спокойно рассуждает о том, что в термосе, из которого Ян выпил чай в день нашей аварии, была дозировка непонятного вещества, рассчитанная на меня…

Я практически не помню тот страшный день. Скудная цепочка событий, которая привела к потере сознания.

Ян просто отключился за рулем. А я даже не успела ничего понять. Кричала сильно, и все.

Мне хочется ей многое сказать, но зачем. Она явно хвалится и сожалеет о том, что самое страшное не произошло со мной и нашим сыном.

Тамара Ильина остается преданной себе и своим принципам. В ее идеальном мире не существует отступлений, и когда сын привел в дом простушку с улицы, ее это задело.

И сейчас задевает.

Нет смысла больше разговаривать с ней.

Я вижу, что за каждым словом Ильиной сочится черный яд. Она выплескивает его с таким превосходством. Причем не на меня, а на родного сына.

Говорит о любви и смысле, рассуждает о потерях и несправедливостях, а сама даже не думает о том, что в прошлом ее паразитарное влияние чуть не погубило людей.

– Я не буду молчать. И щенка этого никогда не приму, даже если в нем есть хоть капля крови Стембольских!

– Ян, – я не могу сдержать слез от тех страшных слов, что летят смертоносными пулями в адрес нашего с Яном ребенка. – Саше не надо это слушать, он слишком маленький для подобных откровений.

– Струсила, – Ильина вскидывает подбородок и излучает превосходство надо мной. – Я всегда знала, что ты такая. И при любом удобном случае сбежишь!

– Вы угрожали нашему ребенку, он ведь даже не родился еще, – я предпринимаю попытку ее остановить. Но разве с такой можно найти общий язык?

– Таких, как ты, нужно принудительно направлять в абортарий, чтобы не было смешения крови не пойми с кем.

– Уходи! – срывается, Ян, и я впервые вижу его таким… убитым.

– Что? – делает вид, что не слышит его, впрочем, как и всегда, игра одной актрисы, только сцены не хватает и громких аплодисментов.

– Уходи. Я больше не желаю видеть тебя рядом, к ним даже и близко не приближайся, – Ян встает с дивана и поворачивается в нашу с Сашей сторону.

Я замечаю, как он хватается рукой за сердце, а другой – за голову. Падает. Ноги его не держат.

От ужаса я забываю даже, как дышать. Невыносимо страшно и больно, что все это происходит с нами.

– Посмотри, он умирает, если бы не ты, дрянь, – Ильина кричит на меня, затем замахивается своей тростью и бросает ее в нашу сторону.

– Не смей! – единственное, что успевает выкрикнуть Ян, заваливаясь на бок и теряя сознание.

Меня приводит в чувство лишь Виталина, когда я выхожу из оцепенения.

Утесовы планировали нас пригласить на прогулку, а вместо этого застали нас всех за безобразной сценой.

Вера и Надя выхватывают из моих рук Сашку и быстро отводят его в комнату.

– Мы присмотрим за ним, – по-хозяйски проговаривают и закрывают дверь, чтобы успокоить моего ребенка.

Я на ватных ногах иду, не бегу, на это просто сейчас нет сил, к Яну. Мне так страшно… Я боюсь, что он умер. Из-за меня. Меня откидывает в такое жуткое чувство вины и тревоги, что я совершенно ничего не соображаю. Рефлекторно склоняюсь над телом Стембольского и начинаю пытаться нащупать пульс на его руке.

– Марина, не трогайте его. Я сейчас быстро организую все, – просит меня Виталий Утесов, бросая колкие взгляды в сторону Ильиной, которая сидит, как каменное изваяние, и тихо плачет.

Киваю в ответ и понимаю, что не чувствую нижнюю губу, она словно онемела.

Я не считаю, сколько прошло времени. Вертолет спасательной службы приземляется в нашем дачном поселке. Врачи оказывают медицинскую помощь. Я же в этом всем словно сторонний наблюдатель.

И когда меня спрашивают, кто я ему, уверенно отвечаю, что жена.

Яна забирают в областной кардиологический центр. В приемном покое оформляют все документы. Я стою и не понимаю, как здоровый и крепкий организм мог вот так легко дать сбой.

– Подпишите, – подает какой-то формуляр на госпитализацию медсестра.  – Вам лучше идти домой, – затем проговаривает.

– Я подожду.

Сажусь на стул. Так и сижу какое-то время. Все кажется таким неправдоподобным и нереальным. Чувство злости и обиды захлестывает так, что я не справляюсь и даю волю слезам.

– Марина, не плачь, – раздается голос над головой.

Я поднимаю голову и вижу встревоженное лицо Виталия.

– Где Саша?

В состоянии шока я совершенно не поняла, как бросила все и уговорила взять меня вместе с Яном в вертолет.

– С ним Виталина и девочки.

Чувство вины заставляет еще больше страдать. Что я за мать? Как я могла бросить Сашку там, не задумываясь о его чувствах.

Но сожалеть уже поздно. Сделанного не вернуть. Поэтому мне придется извиниться перед сыном.

– Он умрет? – смотрю на Утесова с надеждой.

Мужчина откашливается, а затем проговаривает то, о чем я боюсь сейчас даже думать.

– Гарантий нет, Марина. Такое состояние надо исследовать. Ян в реанимации. Остается только верить в лучшее.

Да, надежда и вера – это единственное, чем я сейчас располагаю.

– Вельская, – обращается медсестра со стойки регистрации. – Вельская.

Я подхожу, и девушка, положив телефон, сообщает, что Ян действительно находится в реанимации. И все решится в ближайшие дни.

– Марина, – приобнимает за плечи меня Виталий, – тебе нужно поехать к сыну и выспаться.

Я смаргиваю слезы и удивленно смотрю на мужчину.

Я не понимаю, как можно говорить о сне, когда только недавно началось утро. Затем перевожу взгляд на больничные часы и застываю. Шесть часов вечера, а я даже время не почувствовала.

***

Ян

Приходить в себя сложно. Больничные стены реанимации выглядят страшно и ужасающе.

Когда я открываю глаза, то рядом никого нет.

Показатели на приборах меняются, и тогда ко мне сразу же заходит врач.

– Ян Эдуардович, как вы себя чувствуете?

– Что со мной? – спрашиваю врача и чувствую дикую сухость во рту, едва удается сглотнуть.

– Мелкоочаговый инфаркт миокарда. Вам повезло. – врач начинает внешний осмотр, проверяет всевозможные реакции тела.

– И что теперь?

– Теперь ваша жизнь не должна быть прежней, особенно с учетом того, что вы уже однажды были на грани… Постоянное посещение кардиолога, диагностика сердца, лекарства, диета, лечение и восстановительная терапия…

Я поднимаю руку. Мне более чем достаточно того, что он уже перечислил. Перспективка так себе. В таком возрасте – полуинвалид. С горечью осознаю, что вряд ли Рина захочет разделить свою молодость с таким доходягой, как я. Я пойму, и, честно говоря, самому не хочется ее обрекать на постоянный присмотр за мной. Ей есть кого растить и с кем нянчиться.

– В целом, на качество жизни все это не повлияет. Умеренность. Небольшие ограничения, и вы можете продолжать жить, как и все остальные.

– Разве это гарантия того, что не будет продолжения? – с сарказмом проговариваю и прикрываю глаза.

– Никаких гарантий, но это лучше, чем ничего. Согласитесь…

Лучше, но не для полноценной жизни в семье, где есть маленький ребенок. Сашка смотрел такими огромными на меня глазами. Что, если я породил своим приступом в сыне новые страхи?

Единственное, что я знаю наверняка, с матерью общение невозможно. Такое простить нельзя. За то, что она совершила, можно было бы замутить уголовное дело, поднять следователей… Но сажать в тюрьму собственную мать… Пусть живет с этим. Но отцу я расскажу обязательно о том, что делает с людьми настоящее, в котором нет гармонии, любви и доверия. Где существует откуп – в денежном эквиваленте.

– Виталий Утесов настоял на вашем переводе в частную клинику. Поэтому вас скоро перевезут на машине скорой помощи. Там вам будет оказан особый уход.

Я не реагирую. Тупое чувство тряпичной куклы не покидает. Да и вообще хочется побыть одному.

Но не получается…

С Утесовым не бывает просто, но его поразительная проницательность и безвозмездная забота подкупают.

Виталий даже в больницу умудряется проникнуть, в реанимацию. Он заходит в белом халате.

– Привет, смертничек, – с ехидными нотками в голосе подмигивает мне.

Я не отвечаю, только моргаю.

– Ты умеешь сделать утро необычным.

– Как Рина и Саша? – на выдохе проговариваю.

– Твои отлично, мои не дают им грустить.

– Но как ты понимаешь, я не просто так пришел узнать о твоем здоровье. Мне показалось, что после пробуждения тебе может стрельнуть в голову всякая дурь. Повод есть, конечно, – потирает свою загорелую шею Виталий и присаживается на стул рядом. – Тамару Владимировну я отправил под опеку твоего отца.

– Спасибо, но не жди благодарностей.

– Ну… не могу сказать, что очень понимаю твою мать, но у меня своя долго не в себе пребывала, и ей практически удалось извести Виталину.

И так наш разговор складывается из мужских переживаний и негатива, и я еще больше проникаюсь к Утесову.

– Проекты возобновим, когда ты поправишься. А так у меня есть уникальное предложение для всех вас: тебя, Марины и Сашки.

– А нас, наверное, не будет больше никогда, – глухо роняю и внезапно закашливаюсь.

Даже мое тело сопротивляется моему внутреннему решению отпустить Рину.

– Вот об этом я как раз и хотел поговорить.

– Ты, если пустишь свою личную жизнь под откос, будешь полным идиотом.

Я выдерживаю суровый взгляд Виталия.

– Я не хочу, чтобы она была со мной из жалости, – отворачиваюсь.

Мужчины не плачут….

– Она с тобой не была в прошлом, потому что вас разлучили. Неужели ты не используешь второй шанс? Она не отказалась от Сашки, когда могла пойти в новую жизнь без малейшего намека на ваше семейство. Твоя Рина – сильная женщина. Только такая могла решиться растить ребенка в одиночку.

И я молчу в согласии.

Она такая одна для меня: робкая, нежная, стойкая и невыносимая.

Я без них сдохну. Не смогу. Я это чувствую…

– Я вижу, ты меня услышал, – одобрительно кивает Утесов, а затем озвучивает свое уникальное предложение для нас всех.