Глава 22

Ян

На островном столе я сдабриваю свинину специями, пронзая мясные волокна чесноком и морковью. Накладываю поверх ветку тимьяна. Это из долгосрочного и гостевого. А из быстрого решаюсь на бутерброды – горячие и вкусные.

Пока закипает чайник, я быстро извлекаю сосиски из слюды, закидываю их на электрогриль, а сам тем временем начинаю нарезать овощи и шинковать листья салата.

Моих не видно. Но погода обманчива. Осеннее тепло без солнца весьма условное. Поэтому мысленно даю добро на прогулку им минут на сорок, если раньше этого времени не заявятся домой, пойду искать.

Ощущаю в этом какую-то первобытность. Мне хочется для них быть важным.

Сашка так смотрит на меня с обожанием, подозревает он что-то или нет, не знаю, но хочется верить, что мой сын каким-то особым чутьем может меня почувствовать и принять за своего.

С Риной сложнее. Она к себе не подпускает не только физически, но и духовно.

А я готов вывернуться наизнанку ради ее сияющих глаз. Прошлое почему-то меня тревожит только тем, что все эти годы мы были не вместе.

Оборачиваюсь и смотрю в окно. А там уже и Утесовы подоспели с дочерьми. А Сашка не промах! Идет между Верой и Надей. А девчонки с большим удовольствием держат его за руки. Виталий и Виталина беседуют с Риной. И тут я вижу, что Вельская снова в напряжении. И вроде ее даже трясет.

Руки в карманах, куртка плотно застегнута.

Я отодвигаю тарелку, где только что с педантичностью расположил булки с продольным разрезом, и выхожу из дома.

Мы обмениваемся приветствиями с Виталием. И тут меня несет после того, как замечаю, что у Рины синие губы.

Она жмется почему-то к Виталине, а затем вспыхивает, словно лампочка, после моих слов.

– Давайте пройдем внутрь, – приглашаю Утесовых в дом, но не успеваю договорить, как девчонки бросают Сашку и несутся ко мне.

– Ян, Ян! А мы о тебе думали, – громко начинает Вера, и как можно тиши договаривает Надя.

– Правда? И чем же я вам таким запомнился?

– Ты красивый! – дерзко проговаривает Вера.

– Как принц… – с мягкостью в голосе добавляет и краснеет Надя.

– Это мой… – тут же подбоченясь, выступает передо мной Сашка, и в воздухе повисает гробовая тишина.

– Кто твой? Ян? – девочки недоуменно переглядываются, а Рина еще немного – и грохнется в обморок.

– Я его самый главный и настоящий друг, – помогаю немного оттянуть время для такого серьезного признания.

Но сомнения так и пронизывают насквозь, как будто Сашка в курсе всего, только не признается. И, судя по реакции Рины, она точно ничего не говорила нашему сыну.

– Ну что же, чем богаты, – хлопаю в ладони и приглашаю всех девушек нашей маленькой компании пройти первыми, ну, а мы мужской компанией замыкаем эту прекрасную процессию с особо важным и деловым видом.

И я настолько счастлив, что мне кажется, еще немного – и лопну. От удовольствия этого момента.

***

Дети играют в настольные игры. Весело смеются, когда пытаются поймать нужный предмет раньше остальных в соответствии с игровой картой.

Мы же взрослыми уединились ближе к кухне и холодильнику. Девушки пожелали остаться внутри и никуда уже не выходить.

– Вы знаете, очень стыдно, что я такая… – Виталина показывает руками на свою округлившуюся налитую грудь и живот. – Бегемот, часть третья, – открыто улыбается и смеется.

– Давайте в неформальной обстановке на «ты», если, конечно, Виталий не против… – перевожу взгляд на Утесова, предлагая хороший вариант немного снять напряжение и перейти на более домашнее общение.

– А я против… – говорит резко Виталий, и я замечаю, как Рина не справляется с эмоциями и, явно нервничая, начинает краснеть еще больше, чем было до этого на улице. – Очень редко бываю, – продолжает мой потенциальный инвестор, и мы все одновременно выдыхаем. Я, Виталина и моя Рина.

Кого лишь не пронимает наша внезапная немота – детей. Игра их не останавливается ни на минуты. Они с боем и жаром выбрасывают руки, хватают деревянные фигурки призрака, мыши, книги, бутылки и кресла.

Как будто никого из нас и вовсе нет в доме. Детская непосредственность поражает. Порой начинаю сожалеть, что в своем прошлом я не только просрал жену и сына, но и свое детство.

Я жил по указке и сейчас так живу. Воскрешать это, вспоминать о своих мечтах довольно сложно, а страхи и подавно утрамбовались на уровне подсознания так, что теперь если только динамитом взорвать всю подноготную.

Возвращаюсь к реальности, когда Рина прямым взглядом испепеляет Виталия.

Уметь шутить с серьезным выражением лица довольно сложно. Редко кто сразу распознает юмор. Обычно все замолкают, кто-то начинает думать о том, чтобы слиться с окружающей обстановкой и вообще стать невидимкой. И тут неожиданное облегчение, когда человек улыбается, а в его глазах оживает застывший смех.

Так и с Утесовым, его нужно чувствовать. Он матерый бизнесмен, такой видит тебя насквозь, даже когда ты делаешь морду кирпичом, пытаясь скрыть все свои истинные чувства.

– У меня что-то не так? – тут же он задет вопрос Вельской. – Вит, я что, измазался в соусе?

– Нет, все хорошо.

– Тогда почему ты на меня так смотришь? – бросает вызов Утесов.

Я уже решительно настроен и собираюсь вступиться за свою женщину. Но Утесов выставляет руку, не давая ни единого шанса.

– Так что? Ответ будет? – продолжает с нажимом.

– А какой ответ тебя устроит? У меня их два. С какого начать, хорошего или плохого?

– Рина, Виталий, бывает резким… – начинает дипломатическую работу жена Утесова, наверняка уже зная, на что способен ее муж.

– Вит, у Рины есть язык. Она может и сама за себя все сказать. Ну так что… – Виталий берет салфетку, вытирает губы, а затем небрежно ее бросает на стол.

– А я и скажу… Ты заносчивый засранец! – кивает Вельская, а у Виталины округляются глаза.

– Я так понимаю, зашла с плохого, а хорошее что же? – ухмыляется Утесов.

– Твоя жена. Виталина мне нравится, и поэтому я не подготовила двух плохих ответов.

Хороший разговор. Доброжелательное общение. Все отлично.

– Ну а ты? – поворачивается ко мне Утесов. – На чьей стороне? – и замирает в ожидании моего ответа.

Я медленно подношу чашку с кофе, отпиваю один глоток, а затем отвечаю:

– Моя жена имеет право высказаться. И мне все равно, нравится тебе или нет.

Я осознаю, что за подобное может случиться полный крах всего того, над чем я работаю последние полгода.

Виталий кивает и вновь прищуривается. Затем переводит взгляд на дочерей, Сашку. Смотрит внимательно на Виталину.

Я уже готовлюсь к самому худшему варианту развития событий.

– Достойная пара, – выносит свой вердикт Утесов. – Но я человек справедливый, – выделяет он последнее слово особенно, – и поэтому откровенность за откровенность. Что с вами такое?

Я непонимающим взглядом смотрю на Рину, а она на меня.

– Ты о чем? – решаю перепроверить, так ли понял его слова.

– Только слепой может не видеть того, насколько вы близки, но почему-то вы до сих пор не вместе. Что так? Развод. Расставание. Сын не в теме, – Виталий говорит совсем тихо, чтобы не слышали дети. – Не наигрались еще?

Его откровенность режет без ножа. И это немного заводит. Чужой человек вот так в лоб говорит о том, о чем мы не можем сказать друг другу уже больше пяти лет. Да и сейчас не особенно получается.

Рина заметно дрожит. Она явно не готова сейчас это обсуждать.

Я понимаю, что в этом есть часть моей вины. Не докрутил обстоятельства, не перепроверил, позволил произойти всему этому.

– Я не на исповеди, – заключает Вельская. – Мне не нравится, когда, не зная всего, делают выводы.

– Согласен, – кивает Виталий и тоже решает сделать глоток кофе.

– Неуместно, – добавляет Рина, и я чувствую горькие нотки в ее голосе.

– Марин, – тут образовавшийся вакуум разбивает потоком своей нежности Виталина, – иногда мы действительно слепы, и некому нам подсветить самую главную проблему внутри себя. Доверие – не только фундамент любящей пары, это прежде всего твое то, что держит на плаву лично тебя.

Вельская кивает, соглашаясь, и молчит.

– Я думаю, нам пора, – подытоживает Утесова и зовет дочек.

– Спасибо, – говорит Виталий и смотрит на Рину, – Ты не уходи в себя, а подумай вот о нем, – и указывает рукой на Сашку.

Вера и Надя зацеловывают нашего сына. А Сашка словно в малиннике – цветет и важничает.

– Девочки к нам еще придут? – заинтересованно уточняет сын у меня.

– Еще целое завтра для вашего общения. Ведь так? – поворачиваюсь к Вельской и смотрю на то, как она внимательно рассматривает Утесовых.

– Конечно, – Рина улыбается и протягивает Виталию руку, чтобы попрощаться.

Он галантно склоняется и поворачивает ее руку тыльной стороной ладони, припадая губами.

Вельская вздрагивает, не ожидая такой учтивости от малознакомого человека.

– Иногда я думаю, что если бы не то доверие, что есть между нами, захлебнулась бы от собственной ревности, – смеется Виталина и толкает мужа в бок локтем, чтобы завязывал вгонять девушек в краску.

Девочки собираются не особо охотно. Не хотят уходить.

Сначала мы долго ищем их обувь, потом куртки, а в итоге вся пропажа таилась в недрах шкафа в комнате Сашки.

– Я очень не хочу, чтобы они уходили.

– Саш, – присаживаюсь на корточки и смотрю в глаза своего ребенка, – иногда нужно отпустить, чтобы потом счастья стало больше.

В этот момент я осознаю, что не знаю, как бы все сложилось между мной и Риной, если бы тогда мы остались вместе. Кто может дать гарантии, что безусловное счастье бывает сразу? И кто те люди, что тогда поддались давлению и обстоятельствам со стороны? Это явно были не мы, а кто-то совсем другой.

Неуверенный. Без доверия. Позволяющий страху взять верх над собой.

Утесовы уходят в хорошем расположении духа. Мы тоже стоим и смотрим им вслед. Сейчас мы так близки. Рина даже не следит за дистанцией между нами. Она улыбается и треплет Сашку по его непослушной челке.

А Сашка тоже герой. В хорошем настроении он подтаскивает тарелку с бутербродами и впервые без страха начинает спокой есть, пережевывать и сглатывать.

Вельская от радости идет на кухню, кипятит чайник и заваривает Сашке чай.

Сегодня все так просто и легко, даже не страшно.

– Ты прочитаешь мне сказку? – спрашивает Сашка у меня.

– Я послушаю ее вместе с тобой, – даю команду мини-станции, и она находит нам сразу с десяток сказок на любой вкус.

Ложусь с Сашкой рядом. Мы смотрим в люк, разглядываем звезды и медленно засыпаем под голос актера, который читает о добром и вечном.

Кто засыпает из нас двоих первым – трудно сказать.

Я это осознаю, когда открываю глаза. На небе все та же ночь, а рядом, под боком, сопит сын.

Что я чувствую сейчас? Не знаю. Вернее, не понимаю, чем я заслуживаю все это.

Кто-то укрыл меня заботливо пледом. Я понимаю, что Рина не стала будить. Аккуратно встаю с кровати и как можно тише прикрываю дверь за собой.

Слышу, как хлопает дверь в ванной комнате, и застаю Вельскую только в одном полотенце.

Она такая красивая. Изящные ключицы, тонкая шея, влажная кожа и мокрые волосы.

Где-то внутри все ухает так от происходящего, что я перестаю давать отчет своим действиям.

Слишком голодный. Слишком скучаю. Слишком долго один. И сегодня я возьму то, что мне принадлежит по праву. И не важно, есть штамп в паспорте или нет! Она просто моя. Целиком.

Я пересекаю холл. Ничего не говорю. И только кладу свои руки на ее, которые удерживают полотенце. Толкаю Рину в ванную обратно. Она мне задолжала.

– Ян… – охает и хлопает ресницами, а сама невольно облизывает свои губы, тем самым давая мне сигнал к действию.

Этой ночью я буду ненасытным. Этой ночью мы будем вдвоем. И сейчас я читаю в ее глазах то же самое.

Мы целуемся жадно. Я очень быстро остаюсь без одежды. Включаю воду в душе, и мы вместе становимся под тропический дождь.

Она самая красивая и желанная. Я ее люблю и сейчас. Просто кто-то позволил мне однажды совершить ошибку…

***

Просыпаюсь я в отличном настроении. Солнечный свет впервые за долгое время пробивается сквозь жалюзи. Как хорошо, что я вчера прикрыл окно, после того как проветривал комнату.

На моем плече спит Рина. Она кажется такой маленькой и беззащитной. И осознание того, что между нами вчера случилось, окрыляет.

Я только собираюсь в блаженстве прикрыть глаза, как замечаю, что дверь комнаты медленно приоткрывается.

Ничего не вижу. Боюсь разбудить Рину, поэтому туплю и долго соображаю, как быть.

– Пап, – раздается шепот Сашки. – Пап, ты спишь?

Я делаю вид, что сплю, а сам, как паралитик, лежу и пытаюсь сглотнуть подступивший к горлу ком.

Когда сын называл меня по имени или дядей, я умирал каждый раз от того, как хотелось во всем сознаться. А сейчас лежу, слушаю обращение Сашки и просто даже не верю, что такое может быть реальностью. Он сам, без подсказки, сам меня так называет!

Чувство гордости и огромной нежности топит ледяную глыбу внутри.

Я чувствую, как с большого айсберга сходит лавина, а затем он трескается пополам, и часть идет ко дну бескрайнего океана.

Если бы я тогда знал, что Рина беременна, мне кажется, я бы еще быстрее пришел в себя. Что мой сын будет таким, я себе и представить не мог.

Леденящее чувство тоски настолько меня тогда поглотило, что мне даже стало казаться, что внутри сердца больше не существует. Что я долбанный Железный дровосек, не имеющий возможности любить и испытывать эмоции.

– Пап, – уже более уверенно проговаривает Сашка и осторожно присаживается на край кровати с моей стороны.

Сын наклоняется ближе и трогает мою щетину своими нежными пальчиками. Пробегает ими вдоль линии подбородка, затем заворачивает и проводит указательным пальцем под носом.

Щекотно до жути. Я едва креплюсь, чтобы не заржать как конь. Ведь тогда Сашка испугается снова. А этого никак нельзя допустить.

Я приоткрываю один глаз и вижу, как милая мордашка сына вытягивается от неожиданности и умиления.

– Ты не спишь?

– Уже нет, – киваю и улыбаюсь.

– Пап, ты теперь навсегда наш? – интересуется сын. – Не исчезнешь?

Я могу только моргать и молчать. Потому что мужчины не плачут, потому что мы сильные, защитники.

Но как тут не проявлять чувства, когда твой ребенок, о котором ты и понятия не имел, смотрит на тебя вот так, заинтересованно и с надеждой.

Рядом просыпается Рина. Она сначала смотрит в потолок, затем осторожным взглядом постепенно осматривается, и когда видит Сашку, ее глаза округляются. Вельская тут же вспыхивает и постепенно наливается красным, как сочный помидор.

Да, моя детка, наш сын умнее нас! В свои пять лет с небольшим он еще умеет не скрывать свои чувства. Он не успевает озлобиться и закрыться от всего мира. И, по правде, подобного я не допущу.

– Милый, – сонно проговаривает Рина, – как давно ты проснулся?

Вельская заходит издалека. Не решается задать Сашке прямой вопрос о том, как много он успел увидеть.

– Меня разбудило солнышко, – щурится сын, прикрываясь рукой от пробивающегося в небольшую щель жалюзи луча света.

– Ты сам наше солнышко, – тянется рукой к Сашкиной челке Рина.

И все бы хорошо, но назревает самый главный вопрос: как встать?

Марина натягивает простыню под самый подбородок, и я могу уступить, но тогда голым остаюсь я. И, как назло, боксеры в порыве страсти я вчера забыл еще там, в душе.

Умный дом спасает в самый ответственный момент.

Голосовой командой я отдаю указание вскипятить чайник, включить в стратегически важных местах ребенку свет, и главное – телевизор, да!

– Какой твой любимый мультфильм?

– Про винтики! – не раздумывая, отвечает сын.

– Тогда ты можешь попросить дом включить тебе именно этот мультфильм.

Сашка не верит мне, что подобное возможно, и неохотно слезает с кровати, но когда я прошу дом спеть, сына сдувает с постели в две секунду. И он уже торопится в гостиную, к большому экрану, где обязательно покажут его винтиков.

Мы с Риной не сговариваемся и вскакиваем практически одновременно. Она, кутаясь в полах простыни, бежит к шкафу. Я несусь через другую дверь на поиски своего белья и хотя бы штанов.

Когда мы выглядим куда приличнее, чем до этого, только тогда присоединяемся к сыну.

Но в этой идиллии меня напрягает одно. Рина молчит. Вернее, она молчит о нас. Делает вид, как будто ничего такого особо и не произошло. И меня начинает это порядком беспокоить. Потому что ночью она была более разговорчивой и покладистой, моей девочкой.

Когда Вельская нарезает батон, я подхожу сзади и, упираясь в нее не просто всем телом, а самыми выпирающими частями, начинаю дышать в макушку.

– Рин, все нормально? – захожу издалека, потому что опасаюсь ляпнуть чего-нибудь ненужное.

– Более чем, – нейтрально отвечает и продолжает заниматься завтраком.

– И это все?

– Все, – кивает и отстраняется.

И вот что-то мне подсказывает, что ночью она не притворялась и была настоящей, а сейчас зачем-то выстраивает непреодолимую преграду между нами.

– Рин, мне с тобой очень хорошо, – выдыхаю и обдаю теплом ее шею.

Я вижу, что она реагирует и ей не все равно.

– Ян, – она разворачивается и упирается ладошками в мою грудь. Толстовку я так и не отыскал, да и до футболки дело не дошло, поэтому стою тут, как Аполлон, поигрывая мускулатурой.

И только Марина собирается мне что-то сказать, как в дверь раздается стук. Настойчивый и беспрерывный. Мы оба оборачиваемся, и через дверное стекло я вижу лицо матери. Отстраненное, бледное, жесткое.

– Я вижу, здесь мне не рады, – мать переступает порог дачи именно с таким приветствием.

Я оборачиваюсь и смотрю на своих. Рина, как замороженная, застыла с ножом в руках, Сашка пугливо посматривает на свою бабушку и даже не поворачивает голову в сторону своих винтиков.

Меня накрывает дикая волна негодования.

Почему у сына и Вельской такая реакция?

– Ну что же, я чего-то подобного и ожидала…

– Мама, зачем ты здесь? Я не приглашал.

– С каких пор мне требуется запись к собственному сыну? – она подходит к дивану с идеальной осанкой, но совершенно презрительным выражением лица.

– Мы пойдем, – Рина откладывает нож, выходит из-за кухонного островка и уже собирается увести Сашку.

– Останьтесь, – с нажимом проговариваю, а сам понимаю, что требую от них чего-то невозможного на данный момент.

– Я думаю, вам есть о чем поговорить без нас, – твердо проговаривает Вельская. – Саша, пойдем в твою комнату.

Наш ребенок понятливо кивает, а затем начинает слезать с дивана.

Я только сейчас перехватываю взгляд матери. Она смотрит на моего сына с ненавистью, и это откровение режет меня без ножа.

Как так? Как я не сразу понял, что виной моей несостоятельности могло являться не ДТП, а чистая и темная ненависть к моей женщине собственной матери…

– Отчего же… Пусть она останется. Полюбуется на творение своих рук, – мать опирается на трость и затем присаживается на диван, с которого сбегает Сашка.

Даже такому маленькому ребенку некомфортно в присутствии родной бабушки.

– Вам не надоело? – не сдерживается Рина. – Вы многого добились, но вас совершенно не заботит счастье собственного ребенка.

– Мама, я тебя не дам в обиду. Эта тетя не будет тебя больше бить…

Стою, как громом пораженный. Мать била Рину… Такое в голове просто не укладывается, но я верю Сашке. Такое сложно придумать, если не видишь. С чего бы вдруг?!

– Я так понимаю, у вас идиллия. Семья воссоединилась.

– Да, именно так. И по-другому не будет. Рина – моя жена, Саша – сын.

Не при таких обстоятельствах я хотел все обсудить, но, видимо, сейчас или никогда. Вельская не простит второй раз мое смиренное молчание. Однозначно нет! Даже больше. Я сам себе этого никогда прощу.

И тут я замечаю в глазах матери слезы.

– Растишь сына, пренебрегая карьерой. Кладешь к его ногам всю себя и свою личную жизнь, а потом появляется якобы жена и вытесняет тебя из его жизни настолько, что он начинает забывать о своей любви.

– Разве в этом счастье взрослых детей, – Рина тяжело вздыхает и смотрит прямым взглядом на свою бывшую свекровь.

– Мама, – подхожу и сажусь рядом, – ты не думала, что любви меньше не становится? Посмотри на моего сына, для чего все это?

– На кого я должна посмотреть? Безродного щенка? Ты хотя бы ДНК сделал или этой дряни на слово поверил? Сынок…

И вот тут, судя по ощущениям, наступает моя смерть. Маленькая и жестокая. Все те чувства, что я носил в своем сердце ребенком, вытесняет ненависть, исходящая от нее. Женщины, которой я верю безгранично, всегда! И даже сейчас думаю, что верю. Но нет. Не получается так. Не выходит.

– Ты страшный человек, ма! Как ты так можешь?

– Я желаю тебе счастья. А ты связался с этой, без ума и образования. Я должна была повлиять, пока не появились дети. Жаль только, что ты выпил тот чай из термоса, а не она.

– Что ты такое говоришь?

Я не хочу понимать то страшное, в котором признается мать, и поверить. Разве она может быть таким… монстром?

– Я не буду молчать. И щенка этого никогда не приму, даже если в нем есть хоть капля крови Стембольских!

– Ян, – на глазах Рины тоже выступают слезы, – Саше не надо это слушать, он слишком маленький для подобных откровений.

– Струсила, – едкая ухмылка ложится безобразной печатью на лицо матери. – Я всегда знала, что ты такая. И при любом удобном случае сбежишь!

– Вы угрожали нашему ребенку, он ведь даже не родился еще.

– Таких, как ты, нужно принудительно направлять в абортарий, чтобы не было смешения крови не пойми с кем.

– Уходи!

– Что?

– Уходи. Я больше не желаю видеть тебя рядом, к ним даже и близко не приближайся, – я встаю совершенно с холодными ногами и горечью во рту. Противно и страшно.

Эта женщина ходит в церковь, молится Богу и говорит о таких ужасных вещах, считая себя полностью правой. И от осознания того, что это и есть настоящее лицо моей матери, становится невыносимо.

Гостиная идет кругом, я чувствую, что моя грудь наполняется тупой болью. Затем смотрю на Рину и Сашку и вижу, как в их глазах нарастает ужас.

– Посмотри, он умирает, если бы не ты, дрянь, – кричит мать в пустоту, и я только вижу, как она пытается бросить в сторону Рины и Сашки свою трость. Но не могу воспрепятствовать, не могу защитить, но я борюсь!

Ползу на локтях, преодолевая растекающийся жар в голове и груди.

– Не смей! – кричу из последних сил, а потом меня накрывает темнота и громкий крик Сашки…