Глава 21

Тая Тук-тук, тук-тук… Глухой неровный стук пальцев сидящего напротив безымянного мента впивается в голову подобно острым иглам. По виду он ровесник Игната, но если от моего мужа веет уверенностью и надежностью, то от него – ничем необоснованной нервозностью, что заставляет и меня саму пребывать в постоянном напряжении рядом с ним. Он мне неприятен, но именно благодаря ему у меня теперь имеются носки, симпатичные белые тапочки с помпонами, теплый плед, а озябшие руки согревает большая кружка горячего сладкого чая. Я прижимаю к груди колени, кутаюсь в мягкую ткань, вдыхаю пар ароматного напитка, слегка дую на него и делаю очередной глоток. Тук-тук, тук-тук… Я не знаю, сколько времени нахожусь в этой камере, сидя на неудобном стуле. Лишь раз мне позволено покинуть ее ради похода в туалет. Я устала, хочу принять ванну и лечь спать. Желательно вместе с Игнатом. Тук-тук, тук-тук… В висках пульсирует в такт стука чужих пальцев. Успокоиться. Нужно просто успокоиться. Расслабиться. Уверена, скоро все закончится. Папа и Игнат все решат. Надо лишь еще немного подождать. Вот и сидящий напротив твердит о том же уже в десятый раз. Надоел на самом деле. Но он единственный, кто более-менее добр ко мне, вот и молчу, пью чай и стараюсь не думать о плохом, а то уже и живот крутит от переживаний. Боль не сильная, но доставляет ощутимый дискомфорт, а неудобная поза усугубляет мое состояние. Чай помогает немного расслабиться, но и он заканчивается слишком быстро. Мой заботливый помощник забирает кружку и, еще раз сказав, что все будет хорошо, уходит. Я вновь остаюсь одна и, подтянув колени ближе к себе, кутаюсь в плед плотнее, стараясь сохранить приобретенное с горячим чаем тепло на подольше. Почти засыпаю по итогу, но это даже хорошо, ведь во сне ко мне приходит Он. Я его не вижу. Вокруг беспросветная тьма, от которой веет холодом и одиночеством. Зато слышу тихий ласковый голос, изгоняющий из души все плохое. Чувствую прикосновение к щеке и с улыбкой тянусь за этим ощущением. Не сразу осознаю, что это вовсе не сон, лишь когда открываю глаза и встречаюсь с синим взором Игната. Встрепенувшись, я выпрямляюсь на стуле, глядя на него с жадностью маньяка – так боюсь, что это всего лишь мираж. Но нет. Он здесь. Целый и невредимый. – Ты здесь… – повторяю вслух. Ответа не жду, вынимая руки из-под пледа, прикасаюсь к уже немного колючей щеке. Короткая щетина щекочет подушечки пальцев, посылая импульс удовольствия по всем моим нервным окончаниям. – Здесь, – кивает Игнат, перехватывает мою ладонь и целует в ее центр, не сводя с меня пристального взгляда. – Все хорошо? Сильно досталось? На первый взгляд с ним и правда все отлично. Никаких синяков или чего-то подобного. Конечно это далеко не показатель. Уж мне ли не знать, как полицейские умеют причинять боль, не оставляя следов на теле. Но Игнат даже не морщится, сидя на корточках, и это вселяет надежду. – Все хорошо, – подтверждает он с улыбкой. Только после этого я позволяю себе спокойно выдохнуть. Хорошо. Да. Он и не представляет, насколько в действительности мне сейчас хорошо. Из груди вырывается всхлип, и я почти падаю в его объятия, крепко стискивая обеими руками за шею, чувствуя невероятное облегчение от его присутствия. Он снова рядом. Пришел за мной. Становится теплее. Не только на душе и сердце. – Все, правда, закончилось? – спрашиваю зачем-то, хотя и без того понятно, раз он здесь, но мне крайне важно услышать это от него. Да и просто слушать его голос сейчас жизненно необходимо. – Правда. Закончилось… Чувствую невероятное облегчение и еще большее, когда Игнат крепко прижимает к себе в ответ, делясь со мной своим теплом, и поправляет сползающий с моих плеч плед. Я впитываю в себя эти ощущения, растворяюсь в них. Мне так легко дышать, как никогда думала уже не будет. Не знаю, сколько так сижу, прежде чем отстраняюсь, да и то только чтобы снова видеть его. Смотреть в глаза. Такие красивые и самые любимые, похожие на волны океана, отражающие яркие звезды на темном небосклоне. Завораживающее зрелище. Настолько, что я не сразу замечаю, как странно он одет – в полицейскую форму. – А что ты… – задаюсь вопросом, продолжая изучать его внешность, радуясь, что никаких надуманных мной ужасов не произошло на самом деле. – Почему ты в такой одежде? В отличие от меня, его явно все устраивает. – Твой отец подогнал, – невозмутимо отзывается Игнат, махнув рукой в сторону двери, указывая на того, о ком речь. Поворачиваюсь в обозначенном направлении и только теперь замечаю, что папа тоже здесь. Хмурится, но не возражает против сказанного, внимательно разглядывая меня. Улыбаюсь ему не менее радостно, чем мужу до этого. Представляю, чего ему стоило перешагнуть через все свои принципы и помочь тому, кого, уверена, желал бы не видеть никогда, не только рядом со мной, а вообще. Поэтому, недолго думая, поднимаюсь со стула и иду к нему, чтобы тоже крепко обнять за талию. – Спасибо, – шепчу едва слышно, прижимаясь щекой к его груди, слушая размеренное сердцебиение. На мгновение меня переносит в прошлое, где я маленькой девочкой вот так же прижималась к нему, когда он возвращался с работы, и не отпускала до самого сна, хвостиком бродя за ним по квартире. Он посмеивался надо мной, а затем ловил, подкидывал, и мы с ним летали по дому из комнаты в комнату. Не знаю, почему именно этот эпизод вспоминается прямо сейчас. Наверное, потому что я чувствую, как и тогда – бескрайнее счастье и любовь, когда отец тяжело выдыхает, словно здоровенный груз с его плеч сваливается, и крепко обнимает в ответ, ласково погладив по голове. А на встречный оценивающий сию картину взор Игната беззлобно бурчит, торопливо отстраняясь: – Идем домой. Нечего тут рассиживаться, – оправдывает свой порыв и первым выходит в коридор, толкая дверь. Да, уйти отсюда – лучшее, что можно придумать. Я о том уже много часов мечтаю. Мне срочно нужно обнять Максима и увериться, что с ним все хорошо, что я его не потеряю. Вот и не спорю. Но сперва беру Игната за руку и только потом направляюсь за ним следом. И уже уже будучи в машине отца возвращаюсь к обсуждению произошедшего. – Значит, Акимов во всем признался? – Признался, – согласно кивает Игнат. Папа в свою очередь одаривает долгим пронзительным взором своего зятя. Ему явно есть что добавить, но в итоге он просто поджимает губы, заводит автомобиль и трогается с места. – Что-то не так? – уточняю, переводя взгляд с одного на другого, останавливая по итогу его на Игнате. Тот пожимает плечом в полнейшем безразличии и сознаваться не спешит. Разве что: – Все в порядке. Мы уладили. –Ты уладил, – выделяет отец с акцентом. На лице мужа мелькает мрачная тень. – Верно. Уладил. И это самый оптимальный вариант. А если хочешь еще раз поговорить об этом, выбери другое время. Руль под пальцами отца скрипит в напряжении, но никакой другой реакции от него нет. Но тут и дурак догадается, каким именно образом Игнат все уладил. И вот вроде ожидаемый, логичный итог, лучший в нашей ситуации, но внутри все равно холодеет от осознания, что он, возможно, повторил то, что сделал с другими участниками того вечера, потому и не вмешиваюсь в их диалог, отворачиваюсь к окну, сосредотачиваясь на проплывающем за стеклом городском пейзаже. Впрочем, Игнат бы не был собой не только в этом отношении. Быстро разгадывает причину моего молчания. – Он заслужил. Каждый из них. Ни к чему сожалеть о тех, кто тебя жалеть бы не стал ни за что на свете, – произносит тихо. – Я понимаю, – отвечаю, так и не глядя на него, сильнее кутаясь в плед. Понимаю, да, и, честно, безумно благодарна за его заботу и защиту, но принять вот так сразу ситуацию не получается. Наверное, я неправильная какая-то, раз жалею насильников, но иначе не получается. Да, они поступили плохо, и я их презираю за это, но смерть – слишком жестоко, как по мне. – С его отцом проблем точно потом не будет? – единственное, что уточняю по итогу. – С чего бы? – усмехается встречно Игнат. – Нас там не было. Менты же всех Орловых задержали, – кривится. Киваю согласно, принимая ответ, и вновь сосредотачиваюсь на разглядывании улицы, по которой мы едем. Так проще не представлять то, как Игнат разобрался с последним из моих обидчиков. Жаль, память все равно раз за разом подкидывает произошедшее на свадьбе, но уже с участием Акимова. В разум врезается улыбчивое симпатичное лицо с карими глазами, но теперь уже полностью разбитое, в крови и… Внутренности живота пронзает неожиданная, острая и сбивающая дыхание боль, отчего я сжимаюсь вся, не в силах распрямиться. – Ох, – не сдерживаюсь под воздействием еще одного болезненного спазма. – Что такое? – тут же реагирует Игнат, обхватывая за плечи, разворачивая к себе, вглядываясь в мое лицо. – Ничего, – качаю головой, с как можно более беззаботной улыбкой. – Просто живот болит. Не ела давно, вот и плохо… Остаток моей речи прерывает очередная волна боли. А вместе со второй с губ срывается невольный стон, который не успеваю подавить вовремя. – Разве тебя не покормили? На лице Игната снова воцаряется мрачность. Отец тоже отвлекается от вождения, то и дело бросая косые взгляды сквозь зеркало заднего вида. – Кормили. Но я есть не могла, волновалась за тебя. Только чай пила, чтобы согреться. Мой любимый мужчина перетаскивает меня к себе на колени, отчего плед падает с моих плеч, оставаясь лежать на сидении. Я же зависаю на теплой полуулыбке супруга, пока он прижимает меня ближе к себе. – А иногда кажешься умной… – вздыхает напоказ обреченно. Ничего не отвечаю. Не потому, что нечего, а просто боль усиливается, еще становится мокро между ног, в самом худшем смысле этого слова. И не одна я это замечаю. Игнат тоже обращает внимание на расползающееся пятно по светлой ткани. – На перекрестке налево. В больницу поедем, – проговаривает сурово, коснувшись пальцами полотенца, удостоверившись в том, что это кровь. И это действительно плохо, с учетом завершившихся только пару недель назад месячных. До следующих еще примерно столько же. – Где именно болит? – хмурится Игнат. – Живот, – отвечаю сдавленно, крепко сцепив зубы. – Низ, – добавляю на порядок тише, не глядя на него. Но мне все равно приходится. – Все будет хорошо, поняла? – обхватывает мое лицо, вынуждая смотреть в синие глаза. И пусть голос Игната – ровный, спокойный, утверждающий, но в глазах этой уверенности совсем нет. Киваю и улыбаюсь как можно беззаботней, чтобы он меньше волновался. Он прижимает меня к себе крепче, уткнувшись носом мне в макушку, глубоко вдыхая. Так и не отпускает потом еще долгое время. Скорость автомобиля все растет. Пейзаж за окном уже не просто проплывает мимо, а практически мелькает. Неоновый свет вывесок смазывается в сплошную цветную линию. Или это у меня перед глазами все плывет. Не могу понять. Кроме боли и вкуса крови во рту от прокушенной щеки не чувствую больше ничего. Приезд в больницу и вовсе проходит мимо моего сознания. В себя прихожу лежащей на постели в небольшом светлом помещении. За окном рассвело, а в правую руку воткнута инъекционная игла, через которую в меня вливают какой-то темный раствор. Название инфузии разобрать не могу, пакет прикреплен слишком высоко на специальной стойке. Голова все еще немного кружится. Сгиб локтя жжет и саднит. Тянусь туда, но не дотягиваюсь. Мое запястье перехвачено, а я сама заново уложена на подушку. – Полегче, – комментирует свои деяния Игнат, выдерживает паузу, усаживаясь на краю постели рядом со мной, а после добавляет негромко: – Как ты? Замечаю, что он переоделся в свой привычный костюм, но без пиджака – тот висит на спинке его стула. Супруг тянется к кнопке вызова персонала над изголовьем кровати, нажимая ту, и возвращает внимание ко мне, вновь берет за руку, но уже иначе: аккуратно касаясь запястья, обводит большим пальцем узор моих проступающих вен. Так зацикливаюсь на этом его действии, что не сразу реагирую на вопрос. – Голова кружится, живот еще немного тянет и снова тошнит, – отзываюсь, прислушиваясь к себе. – У тебя давление упало, – улыбается мягко мужчина. – Всего лишь? – удивляюсь. – А кровь? Тоже из-за этого? Так бывает? Правда, отвечает не он. – Ну, милочка, в твоем положении и не такое бывает. Тучная женщина лет пятидесяти в белом халате подходит ко мне ближе и первым делом проверяет капельницу, подкручивая колесико на катетере. Я же смотрю на мелкие завитки на ее коротких светлых волосах. Не знаю почему, но они мне кажутся забавными, похожими на те, какие есть у овец. Потому не сразу различаю двойной смысл в сказанном ею. – В моем положении? – уточняю, глядя уже на Игната. Тот опять улыбается. Подозрительно добродушно. Судя по всему, все то, что мне предстоит услышать, он знает. – А то как же, – улыбается медсестра каким-то своим мыслям, доставая из кармана халата тонометр. – Целых три недельки уже. – Три недельки?.. – повторяю за ней бездумно, пока она возится с тем, чтобы измерить мне давление. Это я что же, правда, беременна?! И вот вроде сама о таком задумывалась, а теперь, получив подтверждение, не верится. Просто по срокам беременность наступила аж с того раза на кухне хрущевки, но тогда… – Получается, та таблетка не помогла? – выношу слуховой вердикт всем своим измышлением. – Не помогла, – соглашается Игнат. – Витаминок надо значительно больше, – ухмыляется нагло. – Витаминок? – переспрашиваю недоверчиво. Он ведь не хочет сказать, что та таблетка была совсем не той, что я думала? Сам ведь твердил о доверии, а сам получается… – Ты… – И витаминок, и покоя побольше надо, да, – вставляет снова медсестра, не давая мне выразить свое возмущение в полной мере. – Разве можно себя доводить до такого состояния? Чуть было ребеночка не потеряла, – качает головой. – Вовремя привезли тебя к нам. Чуть не потеряла? Сердце сбивается со своего ритма. О том, чтобы не нервничать, как и обо всем остальном, позабыто. – А теперь? Теперь все хорошо ведь, да? – смотрю на нее с неприкрытой надеждой. – Ну, милочка, если будешь себя и дальше так накручивать по любому поводу, то и мы не поможем. Нельзя себя так изводить. Беречь себя нужно, беречь. В любом состоянии. Она еще много чего говорит, ругает, советует, пока я верчу в голове мысль о том, что действительно скоро стану дважды мамой. Первый шок отпускает, недоверие улетучивается, им на смену приходит осознание и радость. По всей видимости, на моем лице прекрасно все написано, потому что на этом нотации о правильном образе жизни для меня заканчиваются, женщина в белом халате удаляется, пожелав скорейшего выздоровления. – Если и правда будет девочка, Катюшей называть не будем, – выдаю первой адекватной мыслью, если ее можно назвать таковой. Зарабатываю недоверчивый взгляд. Кажется, собеседник не сразу понимает, с чего бы это имя мне резко разонравилось. А потом… начинает самым бессовестным образом ржать. Смешно ему, блин… А я между прочим, правду сказала. При этом имени сразу дочка губернаторская теперь вспоминается, а вместе с ней и все остальное. Но кое-кого стоит все-таки проучить. – Аглаей будет! – добавляю мстительно. – К… к-кем? – сквозь смех, переспрашивает Игнат. – Аглаей Игнатовной, – охотно повторяю. На самом деле, наслаждаюсь его смехом, столь редким, что каждое его явление – как праздник. – А тебе ребенка не жаль? – все-таки прекращает нагло ржать и успокаивается. – Откуда в тебе столько жестокости к маленькому беспомощному созданию? – добавляет заинтересованно, лукаво прищурившись. – Почему сразу жестокости? – деланно удивляюсь. – Красивое старинное имя. И значение подходящее – блистающая, великолепная. Да, я просто прескромная мама! На этот раз Игнат не подшучивает в ответ. Придвигается ко мне ближе, снова за руку берет, ласково поглаживая запястье. – Пусть будет, как ты хочешь, – внезапно сдается, или же мне так только кажется, ведь в продолжение добавляет уже не столь мирно: – Но имя следующего ребенка я сам выберу, учти! Настает моя очередь смеяться. – Кто бы сомневался, – привычно ехидничаю. – Ладно, так и быть, я открыта встречным предложениям. У тебя есть целых восемь месяцев, чтобы меня переубедить. Можешь начинать, – устраиваюсь удобнее на кровати, всем видом показывая, что готова слушать его. Но он не спешит. Какое-то время просто молчит. – Не восемь. Целая жизнь, – заговаривает тихо, крепче сжимая мое запястье. – И я очень постараюсь оправдать твое доверие, – замолкает, но ненадолго. – Потому что если в этой жизни и есть что-то по-настоящему хорошее, то для меня это ты. Что сказать, совсем не такое я ожидала услышать. Более того, зная Игната, произнесенные им слова равносильны признанию в любви. И это так трогательно и приятно, что я против воли начинаю плакать. Хуже всего, что у меня совсем не получается остановиться. Наоборот, с каждым пройденным мгновением становится лишь хуже. Я только и могу, что шмыгать и глотать сопли. Так много хочется сказать в ответ, но я банально заикаюсь сразу, как только начинаю говорить. – Блядь, – ругается Игнат сквозь зубы. Подается ближе, вопреки предыдущей реакции, утирает мои слезы бережно и заботливо. – Ну, ты чего? – виновато вздыхает. – Предыдущая схема, где я тебя просто заставляю делать то, что мне хочется, наплевав на все и вся, тебе больше нравится что ли? Ты только скажи, мы к ней быстренько вернемся, – добавляет шутливо и ласково гладит по голове, как маленькую. Вот теперь я смеюсь, хотя плакать все равно не перестаю. Слезы все льются и льются, сколько ни утираю их. Еще минут десять по ощущениям минимум. – Люблю тебя, – говорю, когда более-менее успокаиваюсь, прижимаясь к нему ближе, насколько позволяет капельница. – Очень-очень люблю. Именно в этот момент дверь в палату открывается и на пороге появляется отец с матерью, а за ними Василиса с Ярославом с дочкой на руках последнего. Завидев заплаканную меня в объятиях Игната, они замирают на входе. Еще через миг на их лицах проявляется сочувствие и грусть. Кажется, они поняли происходящее совсем не так, как надо. – Ну, чего там? Чего все встали? – слышится голос Макса. Ребенок совсем не терпит промедления и решает свою проблему кардинальным способом, ползком просачиваясь между ног взрослых в палату. – Ну, наконец-то, – выдает это маленькое чудо, отряхивая джинсы на ногах. – Мама! Папа! – кричит, завидев нас. Несется к кровати. Игнат тут же выпускает меня из объятий, ловит и перехватывает этот маленький ураганчик на пути ко мне, усаживает к себе на колени, немного сдвигаясь назад. – Маму пока трогать нельзя, – проговаривает наставительным тоном для сына. – Почему? – озадачивается. – Ты так сильно болеешь? – тянется вперед и берет меня за руку. Обхватываю маленькие пальчики и подношу к губам, целуя. – Не я. Ты же хотел себе братика? Вот, ему нужно немного окрепнуть, чтобы родиться сильным и здоровым, чтобы вы могли играть. О том, что это может быть девочка, не говорю. В процессе беременности подготовлю его к подобному исходу, если придется. – Братика? У меня правда будет братик? Ура! – радуется ребенок, хлопая в ладоши, а затем делает совсем неожиданное – склоняется к моему животу и осторожно трогает его своей свободной ладошкой. – Не волнуйся, братик, мама о тебе позаботиться. Обо мне же позаботилась. Я вон какой сильный, и ты таким будешь. А потом мама летом обещала съездить в Диснейленд. И ты поедешь с нами! Я аж воздухом давлюсь от последнего заявления. – Я?! – смотрю на него с удивлением. – Это когда я такое обещала?! – На Новый год. Ты сказала, что исполнишь любое мое желание, но летом. Я хочу в Диснейленд! Слов нет… И пусть мне кто-то снова скажет, что дети ничего не понимают и быстро все забывают. Кажется не одна я о чем-то таком думаю, потому что семейство Орловых дружно смеется. А вот моя мама плачет, прижимаясь к боку отца. Обнять бы ее, но я прикована к постели. К тому же: – Раз обещала, значит съездим, – подводит итог Игнат. – Тем более, что у меня и у самого есть планы на этот счет… Смотрю на него с укором. Зачем потакать подобным желаниям ребенка? Он же так и на шею скоро сядет, разбалуется. Правда, то волнует лишь меня одну. – Правда? – елозит на руках отца Максим на радостях. – И Лера тоже поедет? Собираюсь притормозить сына со своими мечтами, но… – И Лера поедет, – утвердительно кивает Игнат. – Куда ж она без своей матери? Без няни нам точно не обойтись, – хмыкает уже для меня. – Зря мы ее что ли украли? Замечаю неприкрытое удивление на лице папы и виновато улыбаюсь ему. «Потом расскажу», – произношу одними губами, на что тот лишь рукой взмахивает в стиле «изыди уже, бестолковая», чем веселит еще больше. – Ура! Пойду Лере расскажу! – отвлекает от немых переглядок Максим, слезая с колен отца. – А вы о братике лучше заботьтесь, – наставляет нас на прощание, сбегая обратно в коридор. – А то как же… – говорю, глядя ему вслед. – Ты слишком его балуешь, – озвучиваю для Игната одну из своих ранних мыслей. – Лучше воспитывать его в спартанском режиме, чтоб потом был как я и мой брат? – усмехается он в ответ. – Вседозволенность – не лучше, – парирую. – Он и так избалован донельзя всеми, кем только можно и нельзя. И это правда. У Максима просто сумасшедшее обаяние, которому мало кто способен противостоять. Что сказать, сын весь в отца. Последующее заявление Игната это только подтверждает: – Да ладно тебе, – невозмутимо отзывается он. – Уверяю, тебе и самой понравится, – подмигивает лукаво. Хм… – Заинтриговал, – сдаюсь. Только как мне теперь до лета дожить? До которого еще долгих три месяца! – Это он умеет, как никто, – вставляет Ярослав с усмешкой. – И интриговать, и удивлять. Несмотря на шутливый и добрый тон, отмечаю в его словах двойное дно, и мне это совсем не нравится. Наверное, я преувеличиваю и стоит промолчать, но не могу. – Да мой муж вообще лучше всех, – ухмыляюсь ответно, глядя на брата супруга с вызовом. Тот поднимает руки в жесте капитуляции, улыбаясь широко и весело на этот раз. – С таким доводом не спорят, – добавляет. – И я наоборот рад, что мой брат, наконец, нашел себе достойную девушку. А то я уж боялся, что так и помрет в одиночестве. Мне хочется сказать, что Игнат никогда не был одинок, и рядом с ним находится полно любящих его людей, в том числе и сам Ярослав, но я решаю промолчать и лишь вежливо улыбаюсь в ответ. К тому же, мои плечи крепко сжимают ладони мужа, прижимая ближе к себе, отчего я вовсе забываю о присутствующих. Какая разница, кто и что думает о нем, когда для меня он что само солнце, пусть даже такое, порой, нещадно обжигающее. Другого мне и не надо.