Глава 8

Марина

Слово «клиника» повисает в воздухе, холодное и неумолимое, как приговор. Оно действует на Каролину сильнее любых криков и угроз. Судороги моментально оставляют в покое худое тело. Её истерика мгновенно обрывается. Слёзы иссякают. Лицо, ещё секунду назад размякшее от плача, резко костенеет. В глазах загорается дикий, животный ужас.

– Нет, – хрипит она, отступая к стене, словно пытаясь провалиться сквозь неё. – Ты не можешь! Это незаконно!

Клим стоит неподвижно. Мускулистые руки засунуты в карманы брюк, поза расслабленная, но от этого он кажется ещё опаснее.

– Законно, – парирует он ледяным тоном. – Безопасники проверяют всех людей моего круга. У меня на руках твоя медицинская карта. И заключение трёх независимых экспертов о твоём нестабильном психическом состоянии. Искажение реальности, бред преследования, патологическая лживость. И, как вишенка на торте, – попытка похищения ребёнка. Ты думаешь, после твоего визита в садик Данила я не проверю все возможные угрозы?

У меня перехватывает дыхание. Когда он успел? За какие-то несколько минут разговора в машине?

– Ты следишь за мной? – шепчет Каролина, и её глаза становятся совсем круглыми.

– Я защищаю своего сына, – поправляет он. – От тебя. Принимай решение. Или ты добровольно идёшь в хорошее, частное заведение, где тебе окажут помощь. Или я вызываю полицию прямо сейчас. И мы начинаем долгий, грязный судебный процесс с обвинениями в клевете, шантаже и попытке похищения несовершеннолетнего. С историей твоих болезней… – он делает многозначительную паузу, – тебя всё равно признают невменяемой. Но условия будут похуже.

Он предлагает ей выбор, которого на самом деле нет. Ловушка. И Каролина это понимает.

Она медленно сползает по стене на пол, обхватывает голову руками. Её тело снова начинает трястись, но теперь это не наигранные рыдания, а настоящая, глубокая дрожь.

– Хорошо, – она выдавливает, почти неразборчиво. – Хорошо… я добавлю подробности.

Поднимает на меня лицо. И в её взгляде нет ни капли раскаяния. Только горькая, ядовитая ненависть.

– Да, я твой чёрный ангел. Это всегда была я. С самого начала.

Она замолкает, собираясь с мыслями. В квартире тихо, только слышно её прерывистое дыхание и бешеный стук моего сердца.

– Я любила его, – она кивает в сторону Клима, но смотрит на меня. – Ещё с первого курса. Но он… он даже не замечал меня. Я была для него другом, а значит пустым местом. Думала, что он холодный эгоист, не способный любить. Но потом появилась ты. И он… он ожил. Клим стал смотреть на тебя так… как я мечтала, чтобы он смотрел на меня.

Её голос срывается, в нём проскальзывает старая, незаживающая боль.

– Я терпела. Стала твоей подругой. Надеялась, что хоть так буду рядом с ним. Слушала, как ты рассказываешь о ваших свиданиях, о ваших планах… Это была пытка. Адская пытка.

– Почему ты не сказала? – вырывается у меня. – Я бы поняла!

– Поняла? – она издаёт сухой, похожий на лай смешок. – Ты? И отступила бы? Нет. Ты бы пожалела меня. Как жалеют бездомную собаку. А потом вышла бы за него замуж. Мне не нужна была твоя жалость! Мне нужен был он!

Каролина вытирает ладонью мокрое лицо, её взгляд становится отрешённым, она погружается в прошлое.

– И тогда… тогда у меня появился план. Идеальный план. Я нашла того парня через знакомых. Заплатила ему. Он подсел к тебе в кафе, а мой знакомый фотограф ловил нужные ракурсы. Это было просто.

– А письмо? – тихо спрашивает Клим. Его лицо – каменная маска.

– Письмо… – она усмехается. – Я знала твой пароль от почты, Марина. Ты была слишком беспечной. Я села за твой компьютер, когда ты ушла в магазин, и написала его. От твоего имени. А потом удалила его из «отправленных» и очистила корзину. Изменив одну букву в его почте, я создала её себе. А все твои настоящие письма к нему, то есть ко мне… я попросту удаляла. Ты же сама говорила, что он не отвечает. А он и не получал их.

Мир плывёт передо мной. Вот так. Всё было так просто. И так подло.

– А фото с блондинкой? – задаю мучающий меня много лет вопрос хриплым шёпотом.

– О, это была удача! – её глаза злорадно блестят. – Моя подруга как раз работала на той конференции в Нью-Йорке. Она и сфотографировала. Я заплатила ей за это. И она же облила Клима вином и привела ту пьяную жену партнёра в его номер. Я знала, что ты, Марина, поверишь мне, а не ему. Ты всегда была доверчивой. Глупенькой.

Она говорит это с таким презрением, что мне хочется броситься на неё и бить по холёному лицу, царапать, рвать её волосы. В душе ледяной холод от осознания собственной вины в том, что сын рос без отца.

– Ты… монстр, – с трудом выговариваю я. Жаль, что в руке нет пистолета. С каким удовольствием я разрядила бы обойму в эту сволочь.

– Нет! – она вдруг вскакивает на ноги, её лицо искажается новой гримасой ярости. – Я – жертва! Жертва любви! Я всё сделала ради него! Я хотела, чтобы он, оскорблённый, одинокий, пришёл ко мне! Чтобы он увидел, какая я верная, как я его понимаю! А он… – она с ненавистью смотрит на Клима, – он просто уехал! Исчез! Не ответил ни на одно моё сообщение! Он сломался и убежал, как крыса! А я осталась с тобой! Слушать твоё вечное нытьё и утирать твои слёзы! Это была моя кара! Видеть, как ты растишь его сына! Моего сына! Данил должен был быть моим!

Последние слова она выкрикивает. В них слышится настоящее, клиническое безумие. Даже Клим слегка отступает назад.

– Ты больна, Каролина, – говорит он без эмоций. Широкие брови сходятся у переносицы. – И выбора у тебя больше нет. Ты получишь квалифицированную медицинскую помощь.

– Думаешь, тебе будет легко? – она внезапно переводит взгляд на меня. Губы в ярко-красной помаде растягиваются в кровавой вампирской улыбке. – Ты думаешь, он станет идеальным папой? Он – Клим Ковалёв! Его жизнь – это сделки и миллионы! Ему не нужен твой затхлый мирок с оладьями и родительскими собраниями! Он наиграется в семью и бросит тебя! Снова! Но на этот раз он заберёт с собой сына! И ты останешься совсем одна! Совсем! Я хотя бы была с тобой все эти годы! А он? Он сбежал при первой же трудности!

Её слова ядовитыми иглами, впиваются в сердце. Она бьёт по моим самым темным страхам, которые никуда не делись.

– Хватит! – властно обрывает её Клим. Он достаёт телефон. – Всё кончено. Машина уже ждёт внизу.

Он делает звонок, коротко говорит: «Заходите».

Через минуту в квартиру входят двое мужчин в строгих костюмах. Они выглядят скорее, как бизнесмены, а не как санитары.

– Господин Ковалёв, – один из них кивает.

– Проводите эту даму в клинику «Благодарность», – велит Клим, указывая на Каролину. – Окажите ей всё необходимое внимание.

Каролина не сопротивляется. Она смотрит на меня пустым взглядом. Вся злоба, вся ненависть, вся энергия, кажется, оставили её тело. Она замирает бездушным истуканом, безвольно опустив руки.

Мужчины мягко, но настойчиво выводят её за порог. Она не оглядывается.

Дверь закрывается.

Щелчок замка за спиной отдаётся в тишине гулким эхом. Каролины для нас больше нет. Нет лжи, живущей с нами все эти годы, питавшейся нашей болью и притворявшейся дружбой. Воздух в квартире ещё вибрирует от её ядовитых слов, но сама она исчезла. Словно призрак, изгнанный в ад.

В квартире воцаряется тишина. Гробовая тишина после бури. Я смотрю на осколки хрустальной вазы на полу. Они сверкают в свете лампы, как слёзы. Слёзы моей прежней жизни, которая только что разбилась вдребезги.

На диване – след слёз Каролины с каплями крови из лепестков роз.

Я стою, не в силах пошевелиться. Её признания звучат в ушах навязчивым мотивом. Все долгие годы одиночества… вся моя боль… моя каждодневная борьба за выживание… оказались результатом больной, изощрённой фантазии.

Я чувствую, как по щекам текут слёзы. Горячие, горькие. Слёзы по украденным годам. По доверию, которое оказалось ножом в спину. По дружбе, которой никогда не было.

Клим стоит рядом, не двигаясь, не пытаясь меня обнять. Стоит, опустив голову. Мощные плечи сутулятся под невидимой тяжестью. Весь его гнев, вся холодная ярость, которую он обрушил на Каролину, испарились. Осталась только… пустота. И тишина. Такая громкая, что давит на виски. Он первый нарушает молчание. Его голос глухой, без прежней власти и силы.

– Прости, – он говорит, не глядя на меня. – Прости, что всё так вышло. Что я… не разглядел тогда её игры.

Я молчу. Что я могу ответить? «Ничего»? Но это не «ничего». Это пять лет. Пять лет одиночества, страха, отчаяния. Пять лет, когда я ненавидела его и оплакивала нашу любовь.

– Теперь ты знаешь правду, – говорит тихо.

– Да, – выдыхаю протяжно. – Теперь я знаю.

Внезапно я понимаю, что самые серьёзные разборки ещё впереди. Не с Каролиной. А с ним. И с самой собой. Готова ли я снова пустить его в свою жизнь? В жизнь нашего сына?

И что я скажу Данилу, когда он проснётся и спросит: «Мама, а кто тот дядя?»