Глава 9

Марина

Поднимаю на Клима глаза. Задаю вопрос, который жжёт не только губы, но и сердце.

– Скажи, она права? Ты… ты просто играешься? Или… ты действительно вернулся?– перестаю дышать в ожидании того, что он скажет.

Он внимательно смотрит на меня. В серых, бездонных глазах я не вижу ответа. Только ту же боль, что и у меня. И ту же неуверенность.

– Мы можем узнать об этом только одним способом, Марина, – он отвечает, и его голос звучит устало. – Нам нужно попробовать. Но сначала… сначала я хочу встретиться с моим сыном. По-настоящему. Не как призрак из радиоприёмника.

Он медленно поворачивается и делает шаг в сторону узкого коридора. Там, в конце, приоткрыта дверь в комнату Данила. Из щели пробивается мягкий свет ночника.

Он останавливается в двух шагах от двери. Его могучая фигура, уверенная и властная ещё несколько минут назад, вдруг кажется беспомощной. Он сжимает и разжимает кулаки, словно не зная, что ему с ними делать. Клим долго смотрит на полоску света под дверью, за которой спит его сын. Сын, о существовании которого он не знал все эти годы.

– Я не имею на это права, – вдруг говорит он так тихо, что я едва разбираю слова. – Не имею права стоять здесь. Не имею права на него смотреть. После всего…

Он замолкает, проводя рукой по лицу. Жест настолько усталый, такой человечный, что сердце сжимается в груди.

– Но я хочу, – в сорвавшемся голосе проскальзывает щемящая надежда. – Боже, как я хочу всё исправить. Стать… хорошим отцом. Хоть каким-то отцом. Если он… если ты… позволишь.

Во мне борются два чувства. Голос разума, выстраданный годами борьбы, кричит: «Осторожно! Он снова может причинить боль! Он чужой!» Но другой, более глубокий, материнский и… женский, видит его боль. Настоящую, неприкрытую. Ту, что звучала в ночном эфире.

Я не думаю. Я иду к двери комнаты сына. Рука сама ложится на холодную ручку.

– Он спит, – шепчу, встречая взгляд Клима. Серые бездонные глаза полны страха и ожидания. У меня перехватывает дыхание. – Не буди его.

Он молчит. Кивает, затаив дыхание.

Я медленно, бесшумно открываю дверь.

Комната Данила залита мягким светом ночника в форме луны. Воздух пахнет детским кремом и сном. Мой мальчик уснул, зарывшись носом в подушку. Тёмные длинные ресницы лежат на щёчках. Маленькая ладошка сжимает край одеяла с роботами. Он совершенен.

Клим замирает на пороге. Не издаёт ни звука. Не дышит. Восторженный взгляд прикован к маленькой фигурке в кроватке. Он поедает сына глазами, впитывает каждую деталь – взъерошенные светлые волосы, веснушки, рассыпанные по носу, пухлые губы.

Я вижу, как его лицо меняется. Суровые черты смягчаются. Глаза теплеют, в них появляется что-то хрупкое, незащищённое. Он смотрит на сына, как на чудо. Как на самое большое и невозможное сокровище в своей жизни.

По жёсткой, бритой щеке, медленно, преодолевая сопротивление, скатывается слеза. Она блестит в синем свете ночника, как алмаз. Скупая мужская слеза, в которой – целая вселенная боли, сожаления и надежды.

Клим не смахивает её, позволяет упасть.

Он делает едва заметный шаг вперёд, к кроватке. Его пальцы тянутся, чтобы коснуться, ощутить тепло сына, убедиться, что это не сон.

Но в сантиметре от плеча Дани рука замирает. Он не решается. Сжимает пальцы в кулак и медленно опускает руку.

Чувствую душой его мысли. Его ощущения. Он не имеет права. Ещё не имеет.

Он стоит. Смотрит. И дышит в такт ровному, спокойному дыханию нашего сына. Мощная грудь поднимается и опускается. Мне кажется, он впервые за долгие годы дышит по-настоящему. Не для того, чтобы выжить. А для того, чтобы жить.

Проходят минуты. Может, час. Я сижу на корточках, прислонившись спиной к стене, растираю ладонями затёкшие ноги. Время в этой комнате потеряло свой смысл.

Наконец, Клим отрывает от Данила взгляд и смотрит на меня. Его глаза сияют влажной яркостью.

– Спасибо, – он произносит одно-единственное слово, но в нём больше смысла, чем в самых длинных речах.

Он медленно, отступая на цыпочках, выходит из комнаты. Иду следом за ним. Так же тихо закрываю за собой дверь.

Мы снова в зале. Но что-то изменилось. Воздух больше не висит тяжёлым грузом. Он дрожит от чего-то нового. Хрупкого и пугающего.

– Я пойду, – говорит Клим тихо. – Тебе… вам нужно отдохнуть.

Я киваю. Да. Мне нужно остаться одной. Переварить произошедшее. Понять, что делать дальше.

Он направляется к выходу. Его рука уже на ручке двери.

– Клим, – окликаю чуть слышно.

Он оборачивается.

– Завтра, – сердце бешено колотится. Волнуюсь, словно делаю предложение жениться на мне. – Приходи… приходи завтра вечером. В шесть. На ужин.

Серые глаза вспыхивают. В них – свет, который я помню с давних времён.

– Хорошо, – он кивает. – Я приду.

Он уходит.

Закрываю за ним дверь на замок. Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности. Назад пути нет. Я только что пригласила его в свою жизнь. В наш с сыном хрупкий мирок.

Возвращаюсь в зал. Начинаю убирать осколки вазы. Острые края больно впиваются в пальцы. Я собираю их, один за другим, и понимаю – так просто собрать нашу жизнь не получится. Осколки будут напоминать о себе ещё долго.

Подхожу к окну. Вижу, как его тёмный внедорожник плавно отъезжает от подъезда и растворяется в сумерках.

Тишина. Я остаюсь одна. С разбитой вазой, с признанием сумасшедшей подруги и с приглашением, которое может всё изменить.

И с вопросом, который будет мучить меня до утра и, наверное, ещё очень долго. Что я скажу Данилу, когда он спросит за завтраком: «Мама, а почему ты сегодня такая задумчивая? И кто тот дядя, что приходил днём?»