Глава 17

Богдан. Алина, ловко лавируя между людьми, торопится ко мне. Приветливо улыбается. Вытягивает руки для объятий. – Ларионов, как же ты возмужал! – Она отходит на шаг и, склонив голову к плечу, пристально меня разглядывает. Тонкие пальцы сжимают мой бицепс. – Неужто в зал ходишь? – Спорт полезен для здоровья тела. И для мозга. Отличный способ отключиться от работы. – А я для этого кроссворды разгадываю, – усмехается Алина. – Хотя это, конечно, не так эффектно, как твои тренировки. Не ожидала тебя здесь увидеть. Думала, ты покоряешь медицинские вершины Европы. – Покорял. Аппаратура там, конечно, топовая, но сердце дохнет от тоски. Только в Сибири мне дышится полной грудью. Алина неопределённо хмыкает. – Особенно в Красноярске, с его вечным режимом чёрного неба. – И всё равно. Дом есть дом. Алина берёт стакан, кидает в него пакетик чая, заливает кипятком. Кивком указывает мне на один из круглых столиков. Тоже беру чай. Садимся. Алина вытягивает ноги вперёд и потягивается, разминая шейные позвонки. – А ты всё так же в краевом трудишься? – Нет, – качает она головой. Коротко поджимает губы. – Меня в Москву переманили, в коммерцию. Зарплаты выше, но и темп жестче. – Онкология? – Естественно. Поздние стадии, паллиативка, много сложных кейсов. Иногда кажется, что у нас не медицина, а война. – Выходит, ты теперь на передовой. – Типа того, – Она делает глоток чая и криво улыбается. – Иногда хочется сунуть голову в песок и сделать вид, что это меня не касается. Но я так не умею… Недавно случай был: мужчина, сорок два года, саркома мягких тканей с метастазами в лёгкие. До нас его уже успели попилить в паре мест, потом отправили умирать. Но мы рискнули – мультидисциплинарный подход, агрессивная химия, радикальная операция. – И что в итоге? – Живой. Мы дали ему ещё пару лет с семьёй. Но прогноз… Сам понимаешь. Я понимаю. Онкология – это всегда борьба с вероятностями. – Ну, а ты? – Спрашивает Алина после минутного молчания. – Как тебе здесь после Европы? – Здесь сложней, но интересней. – Не скучаешь по высоким технологиям? – Скачаю. Но если есть голова на плечах, а руки растут из нужного места, можно успешно работать хоть в полевых условиях. – Узнаю Ларионова! Ты всё так же самоуверен. Верчу стакан в руках. Тёмный чай лениво колышется у стенок, едва заметно их окрашивая. – И всё же… – Алина прищуривается. – Ты точно вернулся только из-за чистого сибирского воздуха? – Естественно. А что? – Какой-то ты слишком уж напряжённый. – Работа нервная. – Ага. Алина молчит, будто что-то взвешивает в своей голове. Медленно ведёт пальцем по ободку чашки, а потом всё-таки поднимает на меня взгляд. – Твой доклад… Не могла не заметить Женю в соавторах. Значит, общаетесь? Я откидываюсь на спинку стула, сцепляю пальцы в замок. Пытаюсь изобразить на лице равнодушие, чтобы скрыть, как меня корёжит от разговоров о Жене, но… Меня корёжит. – Алина, мы работаем вместе. Сложно не общаться. – И как тебе работать с бывшей? – По-всякому, – пожимаю плечами. – Иногда нормально, но в основном… Нет, нихрена это не просто. – Богдан, у вас очень сложный бэкграунд. Но знаешь, иногда чувство вины, которое стоит между людьми, не имеет под собой почвы. Что? Это женская солидарность, да? – Да нет, Алин, как раз это чувство вины очень даже обосновано, – с неконтролируемым нажимом. – Более того… Я надеюсь, что она испытывает вину. Алина хмурится. – Почему это она должна испытывать вину? – А кто? – Вообще-то ты. Ты занимался карьерой. – А Женя личной жизнью. – Знаешь, вы не единственная пара, разбившаяся об это. Я видела много таких историй. Это сложно и… Болезнь всегда уродлива. Скептически усмехаюсь, закатывая глаза. – А что, с вопросами измены теперь тоже к онкологу приходят? – При чём тут измена? – Моргает заторможенно Алина. – А при чём тут онкология? Она вдруг широко разводит руками, хлопает ладонями по бёдрам. – Богдан, я поверить не могу! Как можно быть таким холодным и бесчувственным?! Пока Женя в одиночестве боролась с раком, ты имел возможность спокойно строить свою жизнь! Потому что она дала тебе такую возможность! И если она теперь вдруг нашла себе кого-то, то можно за неё лишь порадоваться, ведь… Я перестаю дышать. Рак? Где-то внутри меня с лязгом переворачивается тяжёлая пластина. Резко подаюсь вперёд через стол. – Что? Повтори! – То, что она нашла себе… – Нет, до этого, – собственный голос кажется чужим. – У Жени был рак? Алина смотрит на меня как на человека, испытывающие проблемы с психикой – недоверчиво и подозрительно. – Ты не знал? – Медленно произносит она. – Не может быть… Она не могла не сказать. – Но она не сказала… – цежу на выдохе. В башке – хаос. В груди – вакуум, всасывающий всё тепло, что осталось в теле. Женя. Рак. А я не знал. Не знал, что моя девочка в одиночестве боролась с тьмой, страхом и болезнью, пока я ненавидел её за ложь, предательство и измену. Винил её в том, что она меня бросила. Проклинал её, когда она вновь и вновь захватывала все мои мысли. Я до сих пор задыхаюсь, когда думаю о том дне, когда она поставила точку. Она пыталась мне сказать, а я отверг её попытки. Три года я ненавидел эту женщину за то, чего она не совершала. И всё это время… Срываюсь со стула так резко, что тот, жалобно скрипнув о кафель, падает на пол. Разворачиваюсь и иду, не видя ничего перед собой. Шум в зале отступает куда-то на задний план. – Богдан, ты куда?! – кричит Алина мне в спину. – Богдан! Но я уже почти не слышу. Почти перехожу на бег. Тороплюсь так, словно от этого зависит всё…