Глава 18

Женя. – Спасибо вам! До свидания, Евгения Сергеевна. – До свидания! Не болейте больше, – киваю уходящей пациентке. Но едва дверь за ней захлопывается, я снова ныряю в монитор и открываю следующую медицинскую карту. Марина. Пальцы сжимаются на мышке, ладони потеют. Стиснув зубы, заставляю себя пролистать к результатам биопсии. Читаю. «Опухоль яичника с вовлечением матки и пояснично-крестцового нервного сплетения.» Редкий и агрессивный вариант онкологии. Сердце пропускает удар, и я откидываюсь в кресле, массируя виски. Чертыхнувшись, запрокидываю голову, слепо разглядывая линии на потолке. Дерьмо… Я знала, что подозрения оправдаются. Всё указывало на это. Но внутри, где-то глубоко-глубоко, была какая-то глупая, нерациональная надежда на чудо. И вот она рухнула. Сгорела, истлела и развеялась по ветру прахом. Я уже знаю, как Марина на это отреагирует. Знаю, потому что сама реагировала так же. Марина молодая. Она хочет детей. Противоречия пульсируют в голове. Как врач я понимаю, что нужна радикальная операция. Но как женщина… Я знаю, что это такое – осознание того, что твой организм больше не способен дать тебе то, что должно быть твоим по праву. Что у тебя отнимают не просто орган, а возможность, мечту. Целую часть тебя. Чёртово онко. Чёртово безжалостное онко. Оно никогда не спрашивает, приходит без приглашения и переворачивает всё с ног на голову. В дверь стучат. Быстро выпрямляюсь в кресле, стараясь собрать себя в единое целое. Делаю глубокий вдох. Натягиваю на лицо выражение профессионального спокойствия. – Да, войдите. Дверь приоткрывается. Марина входит, аккуратно садится на самый краешек стула напротив, ставит сумку рядом. Подрагивающими пальцами разглаживает невидимые складки юбки. Ставит сумку на колени, снова отставляет и опять проходится ладонями по юбке. Поднимает на меня взгляд. В её глазах – растерянность, страх и надежда, которую мне сейчас предстоит растоптать. – Евгения Сергеевна, вы уже получили результаты моей биопсии? – Да. Тишина. Она разрастается, заполняя тревожными вибрациями пространство между нами. Марина нервно сглатывает. – Я поняла. Если бы я была здорова, вы бы не смотрели так, словно я вот-вот умру. – Бросьте. Этого я вам не позволю. – И… – Марина кусает губы. – Каковы мои шансы? – Шансы есть. Мы обнаружили опухоль вовремя. Теперь главное – выбрать верную стратегию действия. Марина медленно кивает. – Хорошо. Тогда… объясните. Что нам нужно делать? – Вам предстоит операция. Радикальная. – Радикальная? Это что значит? – Это значит полное удаление опухоли и вовлечённых структур. – Вовлечённых структур? Это каких? Под столом сжимаю пальцы, короткими толчками выдавливаю воздух через рот. – Яичник. Матка. – Что? – Глаза Марины распахиваются от изумления. – Вы хотите удалить мне матку?! – Марина, мы должны минимизировать риск метастазирования. – Но… Но ведь тогда я никогда не смогу стать мамой! Заставляю себя не отворачиваться – выдерживаю этот пытливый, полный паники взгляд. – Вы будете жить. А стать матерью можно разными способами. Суррогатное материнство, усыновление… – Нет! – Кричит Марина и резко подскакивает со стула. Кружит по кабинету, не находя себе места. Заламывает в отчаянии руки, откидывает с нервом волосы с лица. – Нет! Нет, нет, нет… – Марина… – Вы обещали! – Разворачивается ко мне лицом, тычет в меня пальцем. Глаза её сверкают от гнева и слёз. – Вы сказали, что берёте меня под свою опеку! Что я стану мамой! Что рожу сама! Вы обещали! Стискиваю зубы. Да-да, все стадии принятия. И часто на долю врача выпадает отрицание и гнев. Человек, словно дикий зверь, загнанный в клетку недугом, ищет способы, чтобы выпустить пар. – Марина, я прошу вас прекратить истерику. Она делает шаг к столу. С хлопком припечатывает к нему ладони. Наклоняется ближе. – Можно ли сделать операцию, не удаляя матку? – Гипотетически… можно. Марина тут же выпрямляется, в глазах снова вспыхивает надежда. – Значит, делайте! – Марина, послушайте, это сложнейшая операция, почти ювелирная работа, требующая высочайшего мастерства. И даже если её проведут идеально, она не гарантирует полной ремиссии. Марина медленно оседает на стул. – То есть, если я решусь сохранить матку, я могу умереть? – Да. – Но и полное удаление не даёт мне гарантий? Я не отвечаю. Её лицо бледнеет. Она резко прикрывает глаза ладонями, сжимается в комок, дышит тяжело и сбивчиво. – Боже… В моей груди всё сворачивается в тугой морской узел. – Марина, я хочу, чтобы вы знали… – сглатываю, подбирая слова. – Я прекрасно вас понимаю. Она вскидывает голову. – И что? Это должно меня успокоить? – Я знаю, что это значит для вас. – Нет, вы не знаете, – её тонкие пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Голос срывается, дрожит, но в глазах вспыхивает упрямство, присущее человеку, которому слишком часто приходилось бороться за своё счастье. Марина судорожно вздыхает, будто набирает воздуха перед тем, как нырнуть на дно. – Когда мне было шестнадцать, мама забеременела. Я… Я так ждала этого ребёнка. Представляла, как буду его нянчить, учить первым словам, как буду защищать, помогать, любить. Но… – она зажмуривается на секунду. – Всё пошло не так. Были осложнения. Операция. Врачи не смогли… – глотает комок в горле. – Ни её, ни малыша. После этого мой отец сломался. Он пил, он умирал медленно, по кускам, день за днём. А я просто… Пыталась выжить в этом доме, который стал холодным, пустым, чужим. В последнюю ночь, когда мама была ещё в сознании, она взяла меня за руку и сказала: «Ты вырастешь и станешь прекрасной матерью… Я знаю, у тебя будет счастливая семья». И я поклялась, что исполню её слова, – Марина переходит на шёпот. – Я к этому шла. Я мечтала об этом всю свою жизнь. А теперь… Вы хотите забрать у меня всё. И когда вы говорите «вы будете жить» я слышу лишь «ваша мечта мертва». Я сама на волоске от срыва. На морально-волевых держу себя в руках. – Марина, я хочу спасти вам жизнь. Если мы оставим матку, риск распространения метастазов возрастёт. Мы не можем этого допустить. Марина горько усмехается, качает головой. – Простите меня, Евгения Сергеевна, но я откажусь от операции. – Марина… – Или вам придётся найти способ и врачей, которые смогут удалить опухоль, не трогая матку. – Она поднимается со стула, сжимает ручку сумки так, что белеют костяшки пальцы. – Я не позволю, чтобы всё, ради чего я жила, оказалось напрасным. Марина уходит. Я остаюсь в пустом кабинете. И глухая, ноющая боль заполняет грудную клетку. Слишком знакомая боль. Выключаю компьютер, запираю кабинет. Выхожу в коридор, отдаю ключи Оле. – Вы всё? – На сегодня да. – Евгения Сергеевна, всё хорошо? – Оля хмурится. Устало улыбаясь, игнорирую вопрос и иду в раздевалку. Там переодевается медсестра Света. Вытаскивает из шкафчика свёрнутый шарф, встряхивает его и наматывает на шею. – Евгения Сергеевна, вы сегодня какая-то уставшая. – Ага, день выдался не из лёгких, – расстёгиваю пуговицы медицинской рубашки. – Кофе будете? Я могу из автомата принести. – Нет, спасибо. Хочу домой. Она кивает, поправляет волосы перед зеркалом. Снимаю рубашку, аккуратно вешаю на плечики и убираю в свой шкафчик. Достаю свитер. Дверь в раздевалку с грохотом распахивается. Я вздрагиваю, резко оборачиваюсь – и застываю. Богдан стоит в дверном проёме. Плечи напряжены, а глаза… Чёрт. Как же они горят… Машинально прижимаю свитер к груди, прикрываясь. – Выйди, – бросает он медсестре. – Но я… – Выйди! – Рявкает. Света сгребает сумку, шарахается к двери и, бросив на меня встревоженный взгляд, вылетает из раздевалки. Богдан делает шаг ко мне. Потом ещё один. Подходит вплотную. Я вжимаюсь спиной в шкафчик, а Богдан рывком дёргает свитер вниз. Палец тянется к тонкому шраму под ключицей, но не касается – застывает в воздухе за пару миллиметров до. – Что это? – Низкий голос срывается в шёпот. Я задыхаюсь. – Это… п-порт… – Порт. Богдан сжимает пальцы в кулак и с силой припечатывает его к металлической дверце шкафчика за моей спиной. Вздрагивая, зажмуриваюсь и сжимаю судорожно края свитера. Богдан дышит тяжело, прерывисто. Воздух из лёгких выходит со свистом. Он стоит, уткнувшись лбом в холодную помятую дверцу. Челюсть напряжена, желваки ходят. – Так это правда? – Он поворачивается, впиваясь в меня тёмным, затуманенным взглядом. – Онкология? Жень, как же так?..