Глава 20

Анфиса

Слова «она твоя» срываются с моих губ и повисают в ледяном воздухе приемной. Они не рушатся, не взрываются. Они просто замирают, теряясь в абсолютной тишине, в которой Чернов пялится на меня.

Я жду чего угодно: взрыва, вопросов, обвинений. Но не этого.

Он отступает на шаг, будто я его ударила. Спиной упирается в холодный кафель стены. Его лицо становится непроницаемым, пустым. Только в серой бездне глаз бушует молчаливая буря. Бывший смотрит сквозь меня, в какую-то свою реальность.

— Ты… молчала все это время?

Его голос звучит хрипло, отчужденно, будто доносится из-под толстого слоя льда. Это даже не вопрос. Стон.

Во мне всё сжимается в один тугой болезненный ком. Я пытаюсь пробить эту стену.

— Игорь, ты слышишь? Твоя мать пришла ко мне. Сказала, что я для тебя просто интрижка, «приятное отвлечение». Что у тебя есть семья, сын, женщина твоего круга… Она дала мне денег, чтобы я исчезла. Я не знала, что беременна! Узнала позже, когда уже всё было решено!

Мои слова, такие важные, такие выстраданные, ударяются о его каменное лицо и рассыпаются в прах. Он не слышит. Чернов отказывается слышать.

В его молчании копится не ярость, а что-то худшее. Полное отрицание нашей общей правды. Моя собственная готовность кричать, обвинять, излить годы боли угасает, столкнувшись с этой ледяной пустотой.

Становится просто страшно и безнадежно. Тишина между нами густеет, превращаясь в тягучее ядовитое варево из невысказанного.

Мы ссоримся. Черт, этого я и боялась больше всего! Не молчания, а вот этой слепой разрушительной ярости.

Но это не ссора. Это — агония. Игорь захлебнулся в собственной боли. И теперь, как утопающий, инстинктивно тянется за тем, кто ближе, чтобы выжить, чтобы найти точку опоры для своего падения. Чтобы оправдать эти шесть лет, которые он прожил без нас. Чтобы его пустота обрела смысл и имя.

Он готов потянуть меня за собой на дно, лишь бы не оставаться там в одиночестве. Эта мысль леденит душу сильнее любого молчания.

Скрип двери заставляет нас обоих вздрогнуть. В проеме стоит Олег. Бледный, серьезный не по годам. Его огромные глаза, так похожие на отцовские в минуты сосредоточенности, перебегают с моего заплаканного лица на Игоря, застывшего у стены.

Весь мой внутренний шторм мгновенно стихает, сменяясь до тошноты ясным страхом. Что он видел? Что слышал?

— Пап… — его голосок звучит тихо, но четко. — Значит… Стеша — моя сестренка?

В этом вопросе нет детского испуга. Есть робкая, едва зародившаяся надежда. Игорь молчит, сжав кулаки, его взгляд прикован к сыну.

Этот простой вопрос становится спасательным кругом. Я быстро вытираю ладонью щеки, подхожу к мальчику и опускаюсь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Да, Олежа, — говорю нежно, отвечая на его серьезный взгляд. Голос мой дрожит, но я беру себя в руки. — Она твоя сестрёнка. Это будет наша с тобой большая-большая тайна, хорошо? Пока что. Я сама всё ей расскажу. Когда будет время. Обещаю.

Я заключаю с ним недетский договор, и мальчик это чувствует. Его взгляд становится еще взрослее. Олег кивает.

— Хорошо. Я никому не скажу.

Игорь смотрит на меня, и в его взгляде уже нет льда. Там бездонная всепоглощающая усталость и немой вопрос: И что теперь?

Дверь в кабинет открывается. Врач выводит мою девочку, которая припадает на одну ногу. Личико Стеши перекошено от обиды и еле сдерживаемых слез.

— Растяжение связок, — мягко говорит врач. — Активность придется ограничить, танцы на льду отменяются.

— Я ничего не успела! — вырывается у Стеши сдавленный плач. — И салют пропустила!

Бросаюсь к ней, обнимаю, прижимаю к себе, глажу по спинке. Игорь делает резкий порывистый шаг вперед.

Его рука поднимается, пальцы сжимаются…, но Чернов замирает в двух шагах, будто натыкаясь на невидимый барьер.

Он смотрит на Стешу, на её рыжие волосы, прилипшие к мокрой от слез щеке, и в его глазах мелькает что-то дикое, беспомощное и бесконечно нежное.

За это умение остановиться, не обрушив на неё всю тяжесть своего потрясения, я мысленно, от всего сердца говорю ему спасибо.

— Всё, родная, всё уже позади, — шепчу, легко подхватывая Стешу на руки. Она обвивает меня, прячет заплаканное личико. Поворачиваюсь к Игорю. Надо заканчивать этот кошмар. Хотя бы на сегодня.

— Нам нужно поспать. Выспаться, — говорю, и это звучит не как просьба. Я требую. Требую времени, чтобы восстановить свои границы. — Поговорим… завтра. С ясной головой.

Бывший встречает мой взгляд. Кивает. Один раз. Коротко.

— Завтра, — хрипло отвечает, и это слово звучит как договор.

Несу свою девочку в номер. Там укладываю Стешу в огромную кровать, укутываю одеялом.

— Мамуль… — её голосок сонный, но полный тоски. — А дядя Игорь завтра придет? Мы же на снегоходе…

Сердце сжимается. Она так к нему тянется!

— Спи, солнышко. Утром всё будет ясно, — обещаю я, целую её в лоб. Утром. Я всё тебе расскажу. Как бы страшно ни было.

Малышка засыпает, сжимая в руке подаренную Олегом наклейку с драконом. Я сижу рядом, не в силах пошевелиться. Годы лжи подошли к концу. Завтра начнется что-то новое. Страшное. Но настоящее.

Подхожу к панорамному окну. Праздник внизу закончился. Только одинокие огни горят в спящей долине. Игорь, наверное, уже в номере с Олегом. Или нет? Мне невыносимо одиноко. Где-то в глубине сознания даже промелькивает мысль плюнуть на все и пойти туда…

Я набираю номер.

— Пап…

И выкладываю всё. От нашей встречи с бывшим до падения Стефании. Он слушает, не перебивая.

— Правда, Анфиска, — говорит папа наконец, и его мудрый ласковый голос успокаивает. — Это как горькое лекарство. Жжёт, противно, кажется, что убивает. Но только оно и лечит по-настоящему. Держись, дочка. Скажи всё. И ей. И ему.

Мы поздравляем друг друга с Новым годом. Я кладу трубку. В тишине люкса моя решимость крепнет.

Я засыпаю, кажется, уже под утро, сидя в кресле. В голове стоит тягучий тревожный гул. И сквозь него пробивается звук. Негромкий, но настойчивый.

Тук-тук-тук.

Сердце ёкает и замирает…