Глава 21

Анфиса

Тук-тук-тук.

Сердце ёкает и замирает. Ноги, словно ватные, несут меня к двери. В голове проносится: «Игорь». Но когда я открываю, вижу на пороге Олега.

В одной руке он сжимает пластиковую ключ-карту, в другой — яркую коробку в виде звезды, перевязанную серебряной лентой. Его лицо бледное, глаза огромные, полные страха и какой-то недетской решимости.

Мальчик выглядит таким маленьким и потерянным в полумраке коридора, что у меня внутри резко и болезненно щемит. Острая и неожиданная волна нежности накрывает с головой. Это сын Игоря. И… брат моей Стеши.

— Заходи, Олежа, — тихо говорю, отступая и пропуская его внутрь.

Он неслышно ступает на ковер, робко оглядываясь. Его взгляд задерживается на спящей Стеше, и лицо мальчика смягчается.

— Я… ей подарок принес, — шепчет. — Наверху после салюта раздавали… Я взял для неё. Чтобы не было так обидно.

Он протягивает мне коробку. Я беру ее. Блестящая бумага, холодная на ощупь.

— Спасибо, — выдавливаю из себя. — Она будет рада.

Олег кивает, но не уходит. Он смотрит на меня, а потом на ключ-карту в своей руке. Мальчик делает глубокий вдох, будто собирается прыгнуть в ледяную воду.

— А… я могу тут посидеть? Со Стешей? А вам лучше к папе сходить. Он… очень расстроен. Сам не свой. Вот… — Олег почти бросает мне карту от своего номера. — Поговорите с ним, пожалуйста! А я посторожу.

Щемящее чувство в груди усиливается. Этот ребенок инстинктивно пытается «починить» своего отца, склеить то, что разбилось. Он отдает мне ключ… пропуск в крепость Игоря.

Я смотрю в его умные испуганные глаза и киваю.

— Хорошо. Посиди с ней. Если проснется, скажи, что я скоро.

Олег тут же устремляется к креслу у кровати Стеши и садится на его край, принимая позу бдительного часового. Натягиваю кардиган, сжимаю в ладони холодный ключ и выхожу в коридор.

Внутри номера Чернова темно, только из-под двери ванной бьет узкая полоса света и доносится глухой шум душа. Сердце начинает колотиться с новой силой.

Стою в прихожей, не решаясь сделать шаг, чувствуя себя чужой на этой территории. Воздух пахнет его парфюмом, давно забытым и мгновенно узнаваемым.

Шум воды затихает. Дверь ванной открывается, и в проеме, окутанный паром, появляется Игорь.

На нем только полотенце, обернутое вокруг бедер. Вода струится по его широким плечам, по рельефу грудных мышц, по животу с четким прессом, который стал еще выразительней за эти годы. Он небрежно встряхивает волосами.

Замираю, и все мое тело предательски реагирует на эту картину. Дыхание перехватывает, по спине бегут мурашки, а внизу живота зажигается забытое, стыдное тепло. Чернов безумно красив. Стал сильнее, грубее, мужественнее.

Он поднимает голову и замирает. Его серые глаза полны вселенской беспросветной тоски. Мы молча смотрим друг на друга, и тишина становится осязаемой.

— Олег… — наконец начинаю я. — Дал мне ключ. Сам пошел к Стеше отнести подарок. Говорит… что ты расстроен.

Игорь медленно выдыхает, проводит ладонью по волосам.

— Да. Прости за вчерашнее. Не надо было всего этого говорить, — он делает неловкий жест рукой в сторону комнаты. — Зайдешь? Я сейчас оденусь. Хочешь кофе? Я закажу.

— Хочу бежать, — кричит во мне инстинкт. Но я вспоминаю взгляд Олега и спящее лицо дочери.

— Кофе было бы здорово, — тихо говорю, переступая порог гостиной.

Пока Игорь одевается в спальне, я сажусь на край дивана перед низким столиком. Пальцами нервно тереблю подол кардигана. Игорь возвращается в темных тренировочных штанах и простой футболке, которая обтягивает торс, не оставляя места для воображения. Бывший звонит на ресепшен, заказывает два кофе. Повисает неловкое молчание.

— Как она? — спрашивает первым, опускаясь в кресло напротив.

— Спит. Расстроена, конечно. Мечтала о салюте, о снегоходах…

— Куплю ей снегоход, — резко говорит Игорь. — Свой. И салют устрою. Когда захочет. Хоть каждый день.

В его голосе звучит отчаянная, почти истеричная готовность завалить ее всем, что он недодал за шесть лет. Мне хочется сказать, что ей нужен не снегоход, а он сам, но я молчу.

Приносят кофе. Мы пьем молча, избегая взглядов. Чашки звенят о блюдца в тишине.

— Анфиса… — Игорь ставит свою чашку. Он смотрит на меня, и в его глазах читается мучительная нерешительность. — Мать… Она правда пришла к тебе тогда? Предложила денег? Сказала, что ты для меня… интрижка?

Закрываю глаза на секунду.

— Да. Все так и было. «Легкомысленная девчонка». «Приятное отвлечение». Конверт с деньгами на столе. Просьба исчезнуть, чтобы «избежать неловкости».

Игорь вскакивает и начинает метаться по комнате, как раненый зверь. Его движения резкие, порывистые. Бывший сжимает кулаки.

— Боже… Боже правый! — его голос хриплый от ярости. — Я ей верил! Когда ты пропала, она сказала… она сказала, что так и знала, что ты «не пара», что ты сбежала, потому что испугалась серьезных отношений! А я, как дурак, поверил! Позволил ей украсть у меня тебя! Вас…

Он бьет кулаком по стене, и я вздрагиваю. Во мне борются противоречивые чувства: жалость, усталость, своя собственная невысказанная боль.

Я могла бы встать, попытаться его успокоить. Но сил нет. Просто сижу и смотрю, как этот сильный, всегда контролирующий себя мужчина рассыпается на части.

И ловлю себя на крамольной мысли: я любуюсь им. Напряженными мышцами спины, играющими под тонкой тканью, силой, которую он с трудом сдерживает. И вид этой мощи, обращенной сейчас внутрь, против самого себя, завораживает и пугает.

И вдруг сквозь усталость до меня доходит простая, ошеломляющая истина. Мы не враги. Мы оба — жертвы. Пешки в чьей-то жестокой расчетливой игре.

Его мать выбросила меня как мусор, но и его она обокрала, лишив самого ценного, подменив правду удобной для нее ложью. Шесть лет мы страдали по разные стороны одной стены, которую возвела она.

Выдохнув, Игорь с трудом берет себя в руки. Он возвращается к креслу и тяжело опускается в него, закрывая лицо руками.

— Прости. Опять. За это, — шепчет Чернов. — Я пойму, если ты больше не захочешь меня видеть. Я отравлен этой ложью, этой пустотой. Но… — Игорь отнимает руки от лица, и в его глазах вспыхивает отчаянная мольба. — Только не отнимай Стешу. Пожалуйста, Анфиса! Умоляю! Дай шанс… быть ей отцом.

Во мне что-то обрывается. Я ставлю чашку.

— Это не мне решать, Игорь.

— Что?

— Выбор за Стефанией. Я все расскажу ей. Всю правду. И про твою мать, и про мою глупость. А потом… — делаю паузу, собираясь с духом. — Потом она сама решит, хочет ли она тебя знать. Общаться. Я не буду ее заставлять. И не буду мешать.

Он смотрит на меня, и в его взгляде медленно проступает понимание, а за ним — страх. Страх быть отвергнутым собственной дочерью.

— Ты права, — хрипит он. — Это справедливо. Ужасно…, но справедливо.

В его словах — признание ее права на гнев. И в этой капитуляции рождается что-то новое. Не мир, нет. Перемирие. Основанное не на прощении, которого еще нет, а на признании общего врага — лжи, что разлучила нас, и общей миссии — сказать правду нашей дочери…