Глава 39. Я терпел, но сегодня я ухожу

Слава

Гостишка тут, конечно, атас. Но в последнее время меня так часто отправляют в командировки, что тело будто бы уже привыкло к совершенно бесчеловечным матрасам и подушкам.

Или всему виной тревога за Таню? Вчера перед сном мы пообщались немного, и я понял, что с матерью у нее не складывается. Можно подумать, это стало для меня сюрпризом.

Я вообще не хотел, чтобы она возвращалась домой, но… Это ее дом, ее семья, ее мать, хоть и такая… неправильная.

Быстро собираюсь и заезжаю за Таней. Мы договорились вместе съездить к бабушке в больницу и проведать ее, но, когда мы приезжаем, ее отдают нам на поруки вместе с выпиской.

— А как вы хотели, — разводит руками главврач, — положительная динамика налицо, теперь лечение в рамках домашнего режима.

Помогаю Маргарите Львовне усесться, везу домой.

Дома на пороге нас встречает мать Тани. Ошарашенно смотрит на нашу компашку. В глазах пепел. У-ух, злюка какая!

— Я не поняла! А это еще что такое? — окидывает нас исключительно неприязненным взглядом.

— Это я. Мать твоя, — выдает Львовна.

Не сдерживаясь, прыскаю в кулак. Ангелина Викторовна кидает на меня уничижительный взгляд. Бля, ну хочется поднять руки и сдаться, лишь бы она перестала плеваться ядом. Ну реально, ее саму не задолбало это?

— Мама, почему ты дома? Ты же должна лежать в больнице! — переводит взгляд на Таню: —Татьяна, это что за произвол? Как ты посмела увезти бабушку из больницы?! Ей предписан покой!

Ой, блин, ну уймите ее кто-нибудь, реально. Аж в ушах звон стоит.

— Вот именно, мама, покой, — произносит спокойно Таня и помогает бабушке присесть на табурет. — А ты сиреной тут верещишь. Бабушку выписали. Выписка в сумке, если не веришь, сама посмотри, — с вызовом.

Быть не может! Мать реально лезет в сумку и достает оттуда лист, сложенный вдвое. Внимательно читает, хмуро смотрит на свою дочь. Таня вызывающе приподнимает бровь:

— Все? Паранойя закончилась?

— Ты как со мной разговариваешь?! — находится тут же.

Сжимаю кулаки. Бля, ну не бить же ее? Хотя очень хочется заткнуть. Таня, сцепив зубы, смотрит на мать, та пытается испепелить собственную дочь взглядом. Маргарита Львовна тяжело вздыхает на табурете.

— Ты с ума сошла, Гелька? Совсем плохая стала, да? Таня — дочь твоя, а не враг!

— Ну, не знаю, мама, — кривится та. — Как только Татьяна появляется на пороге, так тебе сразу плохо становится. Придумывает глупости какие-то, лишь бы внимание привлечь к себе, а для тебя потом все больницей заканчивается.

Я знаю, это как пощечина для Тани. Незамедлительно придвигаюсь ближе к ней и нахожу ее руку. Сжимаю ледяную ладонь, пожалуй, слишком крепко, но зато так я уверен: она почувствует меня.

Поворачивается. Смотрит на меня красными глазами.

Я здесь детка, рядом. Хочешь, уйдем? Снова пойдем на речку? Будем плавать до ночи, загорать. Я напомню тебе, как могу любить, ты же, наверное, забыла, да? Или пошли на холм, будем провожать закат и целоваться. Не хочешь — так давай рванем на море?

Найдем безлюдный пляж и будем купаться голышом, а после я стану слизывать соленые капли с твоей кожи и напоминать тебе о том, какая ты прекрасная, самая лучшая на свете девочка. Только прошу, не слушай свою мать, все, что она говорит, не стоит ни одной твоей слезинки!

— Еще и этого с собой привезла! Наркоманов не было? Или ты последнего алкоголика выцепила?

Бр-р, токсик. Насрать на ее слова, у дамочки явно проблемы с крышей, подлатать бы. А еще лучше снести ее нахер, чтобы не текла.

Вижу, как у Тани дергается глаз. Она оборачивается к матери и тихо, но уверенно произносит:

— Заткнись.

— Что? — переспрашивает та.

— Я сказала: заткнись! — кричит.

Вау! Моя девочка!

— Да как ты!.. — уходит в ультразвук.

Даже замахивается, но я успеваю задвинуть рыжую себе за спину.

— Геля! — произносит бабуля сдавленно.

Заебись у нее доча, что уж тут скажешь. Матушке херово, а она решила потешить своих демонов.

— Геля, сходи к Кузьминичне, — голос совсем слабый.

Таня присаживается рядом с бабушкой, гладит по руке.

— Не пойду я к этой ведьме, — фыркает мать. — Еще чего!

— Сходи, я сказала! Она настой для меня должна была сделать, — бабушка трет голову. — Уходи.

— Да ну вас! — произносит Ангелина Викторовна обиженно и срывается.

Пробегает мимо меня и спецом толкает в плечо. Ой, бля. Закатываю глаза. Маразм такой.

Надо Татьяну увозить отсюда. Маргариту Львовну, кстати, от неадекватной дамочки тоже неплохо было увезти. Эта баба — отрава. Таня уходит из комнаты, чтобы отнести вещи, и мы остаемся с бабулей вдвоем.

— Маргарита Львовна, а вы давно были в городе? — спрашиваю наигранно весело. — Не хотите перебраться к нам? А то там Василий подолгу один скучает и ссыт мне в тапки от этой скуки. Да и медицина получше.

Бабушка устало улыбается и говорит тихо:

— Не оставлю ее.

— У вас противоядия столько нет.

— У меня иммунитет.

— Она не имеет права так разговаривать.

— Она наказывает саму себя.

— Мне показалось, что она наказывает кого угодно, но только не себя.

— Не тебе судить.

— Может и так, — чешу отросшую щетину на подбородке. — Только вот вывозить все это вы сколько еще сможете?

— Она со мной по-другому разговаривает, — вздыхает горько. — Это в нее при Нюшеньке черти вселяются.

— Никто в нее не вселяется. Она просто ненавидит собственную дочь. Не стоит оправдывать ее злость нашествием нечисти.

Маргарита Львовна поднимает на меня бесцветный взгляд:

— Она дочь моя. Кровь моя, хоть и отравленная. Оставлю ее одну — пропадет. А у Танюши теперь ты есть. Защитишь?

— И глотку перегрызу за нее.

Кивает:

— И на том спасибо.

Глава 40. Сдавайся

Слава

— Не слушай ее, — переплетаю Танины пальцы со своими и тяну ее за собой.

Так как я сорвался сюда неожиданно и даже не заезжал домой, у меня образовалась заминка в работе. Некритичная, но тем не менее. Теперь мне необходимо позвонить отцу или Роману и передать дела на пару дней вперед, потому что я не могу бросить Таню в одиночестве. Она тут, в этом серпентарии, совсем упадет духом.

С сетью тут по-прежнему беда, вышку так и не починили. Поэтому прямо сейчас мы пробираемся через высокую полевую траву на самый верх холма.

Таню потянул за собой специально — чем меньше времени она проведет в обществе своей припадочной матери, тем здоровее будет.

— Я не слушаю, — упертая девочка.

Врет, конечно. Такое не слушать невозможно.

— Она не имеет права так с тобой разговаривать, — качаю головой и утягиваю рыжую еще выше.

— Она мать, — Таня понуро пожимает плечами.

— Мать не та, которая родила, — несу я, и девушка замирает.

Смотрит на меня встревоженно:

— Что ты такое говоришь?

Прикусываю язык. Что бы ни говорила Таня — свою мать она любит. Вспоминаю наказ моей матери: не влезать и просто любить.

Блять, ну как не влезать-то? Молча смотреть, как ее мамашка вытирает о Таню ноги? Задвигаю свои хотелки и гонор подальше:

— Прости, — сдаюсь. — Я не имею право вмешиваться.

Замираем. Рыжая молча разглядывает меня, будто переводит сказанное с незнакомого языка, а после обезоруживает меня:

— За меня никто никогда не переживал. — Подходит ближе, кладет руки мне на грудь, сминает в кулаке футболку, поднимает зеленые ведьминские глаза и прожигает взглядом: — Ты вмешивайся, Слав. Пожалуйста. Кроме тебя — больше некому.

И льнет ко мне сама. Обвивает меня руками, как канатами, и я вообще теряю связь с реальностью. Ноги подкашиваются, я валюсь в высокую траву. Таня приземляется сверху, утыкаясь носом мне в шею.

Сознательно не целую ее. Пусть сама делает первый шаг. До трясучки хочется от нее инициативы. Ей надо договориться с самой собой, потому что для меня и так все ясно-понятно.

Таня гладит меня по колючим щекам, ласкает взглядом, а у меня внутри трясется все, как будто я снова пацан, который вот-вот должен впервые поцеловать девчонку.

Пока рыжая наглаживает меня, я неконтролируемо прижимаю ее к себе за талию, вдавливая в себя.

Будто издеваясь надо мной, Таня медленно опускает голову и целует. Нежно ведет мягкими губами, дразнится. Срываюсь, переворачиваю девушку на спину и сминаю ее губы. Грубее, чем нужно, но она, кажется, не против, а я уже не могу остановиться и пру как танк.

Зацеловываю ее лицо, шею. Оттягиваю вниз лямку сарафана, бесстыдно оголяя грудь. Легонько кусаю нежную кожу. Таня вскрикивает.

В небе с криком пролетает стая птиц, а мы сходим с ума, целуемся так, будто боимся, что нас разлучат.

Здесь дикое место, нет ни души. Только я, она и высокие полевые цветы, в которых мы тонем, как в море.

Таня нескромно разводит ноги, подол короткого сарафана поднимается, оголяя белые трусики. Чистенькая моя девочка. Нагло располагаюсь меж ее бедер и расстегиваю молнию на джинсах, потому что раскаленный член начинает болеть, стянутый тисками плотной ткани.

— Сдавайся, — шепчу ей и кусаю за нижнюю губу.

— Уже давно, — смеясь, шепчет мне в ответ. — С потрохами. Неужели не видишь?

Рыжая тянет ткать моей футболки вверх, снимает и откидывает в сторону. Сжимает меня бедрами и толкает. Поддаюсь ей, переворачиваюсь на спину, и Таня оседлает меня.

Рыжие волосы красивой волной ложатся на ее плечи, покрытые веснушками. В бесстыдно растрепанных волосах торчат травинки, в зеленых глазах горит бесноватый огонь. Таня облизывает алые, пухлые, зацелованные и затертые от моей колючей щетины губы и закусывает нижнюю, сверкая белыми зубками. Стреляет в меня глазками. М-м-м, малышка хочет поиграть? Давай, моя госпожа, будь моей доминантой! Я весь твой.

Оголенная грудь с торчащими сосками призывно двигается. Ар-р-р! Сарафан смят на талии. Все так остро-вкусно, что даже колючая трава, впивающаяся в спину, только еще больше распаляет жар, возбуждая.

Порывы ветра заставляют шевелиться высокую траву, и в этом шелесте мне чудятся слова о любви и о чем-то большем. Хотя губы Тани не двигаются, они растянуты в легкой, немного нахальной улыбке, но глаза разговаривают, и вот в них можно прочитать так много всего, что тешит мое мужское самолюбие.

Но самое главное — это то, что она может быть со мной самой собой. Вот так сидеть на мне, полуголая посреди гребенного поля, и не думать вообще ни о чем.

Перехватывает мои запястья и поднимает их. Шутливо-серьезно произносит:

— Руки вверх! Вы окружены. Сопротивление бесполезно.

— А-р-р, — рычу и улыбаюсь, как пьяный. — Я весь твой. Дурак я, что ли? Сопротивляться? Когда тут такая властительница.

Опускается и кусает меня за губу, шипит:

— Ты так много болтаешь, — и целует, не давая вымолвить ни слова.

Да какие слова? Я стек в собственные трусы, умер, но уже готов воскреснуть.

Член трется о ее трусики, и я чувствую, что взорвусь сейчас без проникновения. Реально как пацан, который не может контролировать свое возбуждение. Потому что — ну какой контроль? Тут родео на всех скоростях, спасайся кто может.

Таня прокладывает дорожки из поцелуев по моей груди, спешно спускает джинсы вместе с трусами, оголяя член. Смотрит на него с азартом. Ну же, девочка, давай. Не стесняйся. Мы оба с ним твои вассалы.

И она, стрельнув в меня глазами, опускается. Вбирает член в горячий влажный ротик.

— Ох ты ж черт, — шиплю.

Голова идет кругом. Откидываюсь на траву и прикрываю глаза, кайфуя. Все это так пронзительно, так жарко, что я горю ярким пламенем.

В какой-то момент не сдерживаюсь и тяну рыжую на себя, помогаю варварски сорвать с нее белье и усаживаю на себя. Сразу. До упора.

Таня вскрикивает и тут же начинает двигаться на мне. Это не родео, нет. Это гребаный безумный танец. Притягиваю ее к себе за затылок и целую, просовываю язык в ее покладистый ротик и трахаю ее им.

Отрываемся как беспредельщики, и никто нам не посмеет сейчас запретить любить друг друга. На пике Таня вскрикивает и ложится на меня, а я изливаюсь в нее — вообще без сил выйти.

Дышим, смеемся, целуемся. Помогаем друг другу одеться. Мы усталые, бесстыдные, с красными засосами, мятой одеждой и травой в волосах.

Это больше чем любовь. Это небо.

Глава 41. Скажи, зачем нужны слова — они жестоки

Таня

Вот уже два дня мать всячески избегает меня. Не разговаривает, стоит только мне зайти в комнату — сбегает. Сегодня утром Славе пришлось уехать, но он обещал забрать меня завтра вечером. Именно поэтому весь день я хожу в прекрасном настроении, которое не может испортить даже кислая мина матери.

Я буквально порхаю, бабочки внутри расправляют крылья и взлетают. Внизу живота разливается приятное тепло. Тот секс в поле — вообще нечто. Я заливаюсь краской до самых ушей, едва только вспоминаю нас.

После нашей близости я совершенно оторвалась от реальности. Мы настолько расслабились и забили со Славой на все, что я даже ночевала с ним в гостинице. Плевать на мать и на пересуды. Хотя какие тут могут быть пересуды, если мы со Славой вместе?

Весь день матери нет дома. Бабуля хочет, но, видно, остерегается поднимать интересующую ее тему, лишь бросает на меня жалостливые взгляды.

— Ну спроси уже что ли, бабуль, — стараюсь говорить спокойно, но голос все равно дрожит.

Не хочу я ворошить то прошлое, ну правда.

Отставляю чашку с недопитым чаем и разворачиваю конфету, закидываю ее в рот. Может, хоть так получится вытравить горечь?

— Нюшенька, все ты знаешь. Что покоя не дает мне.

— Рассказывать нечего, бабуль. Уже нечего. Я была молода, одинока, брошена, растеряна и испугана.

Рассказываю ей сжатую безэмоциональную версию произошедшего. Тем не менее бабуля все равно тихонько плачет. Подсаживаюсь ближе и обнимаю ее.

— Все хорошо уже, бабуль. То уже в прошлом.

— Кто он, Нюшенька? Отец ребенка кто?

— Слава, — отвечаю со вздохом.

— Слава? — хватается за сердце. — Твой Слава?

И снова короткий рассказ. Вдогонку заверяю, что верю ему. Доказал он уже. И не раз. И то, что раскаивается, и что винит себя, и что не помнит. Сейчас рядом со мной уверенный в себе, цельный мужчина, на которого можно положиться. От которого, как бы это ни звучало странно, хочется детей.

Я тихонько вздыхаю, бабушка успокаивается в моих объятиях. В этот момент в дом заходит мать, которая наконец-то ушла от соседки, потому что время уже позднее.

Окидывает нас недовольным взглядом и поджимает губы:

— И после этого меня винят в несдержанности? А как можно сдерживаться, когда стоит этой… — ну давай! обзови меня! но нет: — появиться, и ты, мама, снова с давлением, головной болью и ноющим сердцем.

«Оно у нее хотя бы есть. В отличие от тебя», — прикусываю язык. Молчу. Не ради нее, ради бабушки. Кто-то же должен быть адекватным из нас двоих?

— Нормально со мной все, — отвечает ба бодро. — Вот поговорила с внучкой, выяснила, что у нее все хорошо, и сердце теперь на месте.

Мать фыркает, разувается и шагает через кухню. Проходя мимо меня, задевает плечом. Ненарочно, ага.

— Да что с ней будет, — произносит жестко. — Она вон на свою голову ищет — весь поселок обсуждает ее распутство.

— А по-моему, одна ты меня осуждаешь и обсуждаешь тоже, — не сдерживаюсь.

— Кто-то же должен? — хмыкает высокомерно. — А то ты так начнешь нашим алкашам давать. У нас их мно-о-ого.

Отпивает воды из стакана и смотрит на меня презрительно.

Встаю, отбираю стакан и выплескиваю воду матери в лицо. Тут же поднимаю руку и залепляю ей пощечину. Не больно, скорее унизительно.

Я достаточно долго терпела. Мать. Мать. Мать. Была ли она хоть раз мне матерью? Настоящей мамой, которая обнимает своими горячими руками, защищает от всего мира. Обещает счастье, дарует ласку и тепло. Поет нежные песни, рассказывает наивные сказки.

Нет.

— Охладись, — говорю ей.

Голос хрипит. Я бы заплакала, но она растопчет меня, увидев слезы. Ожидаемо мать молчит, просто как рыба открывает и закрывает рот, хватая воздух.

Подхожу к бабушке и помогаю ей подняться, отвожу в спальню.

— Прости, — вздыхаю.

— Не извиняйся. Я все понимаю. Ты и так долго терпела, — гладит она меня по волосам. — Это ты прости меня.

— За что? — удивляюсь.

— За то, что защитить не получается. Видит бог, я не хотела такого для тебя. Ну что мне сделать, скажи? — плачет.

А я наоборот улыбаясь и вытираю ее слезы:

— Как что? Выздоравливать. Это будет самый лучший подарок.

Ночь сплю отвратительно. Поднимаюсь еще до рассвета. Умываюсь и возвращаюсь к себе в комнату, переодеваюсь в легкие брючки и топ. Зависаю с телефоном в руке. Пишу Славе сообщение. Какие-то нежные глупости о том, что скучаю и очень жду его.

Сижу в тишине, наблюдая в окно рассвет.

Неожиданно слышу шум в коридоре и тихонько выглядываю из комнаты. Вижу силуэт матери. Она проходит в комнату к бабушке и прикрывает за собой дверь. Та закрывается неплотно, оставляя щель.

Прохожу по коридору и беру с небольшого столика три баночки, которые мама принесла от Кузьминичны. В них была какая-то настойка, но бабушка ее выпила, теперь баночки надо вернуть.

Вообще бабушка сказала это сделать маме, но та проигнорировала. Она почему-то ужасно боится местную ворожею. Перехватываю стекляшки поудобнее и уже собираюсь отнести их на кухню, когда слышу разговор.

— Как долго это будет продолжаться? — тихо спрашивает бабушка.

— Что именно?

— Твоя ненависть к собственной дочери, — бабушкин голос ломается, ей нелегко произносить это вслух. — Раньше ты была более сдержанной и не позволяла себе опускать до подобных низостей.

— Закончилась моя терпелка, мам, — мать горько вздыхает.

— Она же дочь твоя. Единственная. Пусть нежданная, но… твоя! И посмотри, какая чудесная девочка из нее вышла. Умница, красавица, добрая, искренняя. Как можно не любить ее?

— Ты мне лучше скажи, как можно ее полюбить? — Меня будто режут. — Ведь я тебе тогда говорила, просила! — мамин голос срывается. — В ногах у тебя валялась и просила помочь мне сделать аборт! Не нужна она мне была никогда. Как напоминание о том, какая жалкая и никчемная у меня жизнь. Это ты заставила меня ее родить! А она, как будто в насмешку, родилась точной копией отца. Такая же ржавая, как и он. И воспитывать ее я тоже не вызывалась. Ты хотела ее, вот и не жди от меня тепла, ведь она не была нужна мне.

Слова как хлесткие удары, будто меня лупят кнутом, не щадя тела. Разве могут слова так больно ранить?

— Я дала тебе выбор, глупая ты женщина! — бабушкин голос звучит твердо. — Я дала тебе то, что ты не смогла дать своей дочери. А так, может, родила бы Таня и ты бы смогла восполнить на ее ребенке того, что недодала девочке. Но… Где ты была, когда она нуждалась в тебе?! У тебя был выбор: рожать или нет. А ей ты выбора не оставила.

— Не принимай ее слова за чистую монету, — мать старается говорить спокойно, но голос все равно дрожит.

— Ты же сама понимаешь, что она не врет. Совесть тебя не мучает?

— Если она и должна кого-то мучать, то ее, а не меня!

Мне кажется, я умираю. Будто попала под каток. У меня болит все. Душа, каждый орган и часть тела. Меня сковывает железом, и одна из баночек падает вниз, разбивается на мелкие осколки. Смотрю на битое стекло, на то, как оно красиво, будто слезами застилает пол.

Дверь распахивается, и наши с мамой глаза встречаются. Впервые в жизни я вижу в них что-то новое. Сокрушение.

— Таня, — произносит на выдохе.

Разворачиваюсь и выбегаю из дома.

Глава 42. Я хочу улететь, чтобы высоко и вниз не смотреть

Таня

Вылетаю из дома и несусь куда глаза глядят. Картинки перед глазами размываются, я не чувствую своего тела. Чисто на инстинктах добираюсь до пруда. Падаю на землю и опираюсь о ствол березы, на которую не так давно завязывала ленты.

Подтягиваю к груди колени и смотрю прямо перед собой, но не вижу ничего вокруг. В голове звучит голос матери. Так много ненависти и злобы. А в чем моя вина? В том, что я решила появиться на этот свет? Меня же никто не спрашивал.

Господи, неужели, родив того ребенка, я стала бы такой же, озлобленной на весь мир и собственного ребенка? Смогла бы я испытывать к маленькому подобный спектр эмоций?

— Нет, — произношу вслух уверенно и повторяю: — Нет.

Я полюбила этого малыша, едва узнала, что беременна. Если бы у меня был хоть один, самый маленький шанс на то, что получится его поднять, — я бы его оставила.

Эта утрата стала для меня непрекращающейся ни на миг, ни на минуту болью. Мне так хотелось его оставить… даровать ему жизнь. Я бы любила его и отдала последнее ради него.

В ненависти, в которой варится мать, виновата только она сама. Не зависит это от готовности к материнству. Жизнь часто подкидывает нам трудности, к которым мы порой вообще не готовы. Тем не менее мы справляемся, приспосабливаемся. Учимся на ходу. Нет моей вины в том, что она решила окружить себя желчью вместо того, чтобы стать нормальной матерью.

Сижу какое-то время, успокаиваясь. Неожиданно все становится на свои места. Объяснения ее поведению находятся сами собой. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что мне сейчас даже жаль мать.

Столько лет она растит в себе ярость, даже не пытаясь жить нормальной жизнью. А она ведь еще молодая. Ей немногим больше сорока. Даже родить еще можно и попытаться исправить свои ошибки на другом, более желанном ребенке.

Грусть уходит, оставляя после себя выжженное поле и пустоту. Я уже могу дышать. Пусть и не полной грудью, но это поправимо. Приходит четкое осознание того, что теперь для счастливой жизни мне больше не нужно искать материнского одобрения.

Отделиться от нее, пожалуй, будет лучшим решением.

Быстро моргаю и навожу фокус. Рассматриваю спокойную водную гладь и движение камыша от легкого ветра. Сколько я тут просидела? Понятия не имею. Телефон остался в доме, часов со мной нет. По ощущениям и жаре сейчас время будто бы близится к полудню.

Поднимаюсь на ноги и только в этот момент замечаю в руках две стеклянные баночки. Нужно отнести их Кузьминичне. В отличие от матери, я не боюсь эту женщину.

Из них двоих мать гораздо страшнее из-за своих слов и мыслей.

Дорога до дома старухи проходит быстро. Возле калитки замираю. Заходить внутрь без спроса как-то боязно. Беру с земли камушек и стучу им по железу:

— Есть кто дома? Кузьминична? — зову ее.

Из дома выходит женщина, замирает на пороге, щурится, будто разглядывая меня, и машет рукой.

Прохожу внутрь.

— Здравствуйте, — говорю вежливо.

Кузьминична снова лишь кивает вместо приветствия. Протягиваю ладонь, в которой лежат две склянки.

— Это вам бабушка передала. Одна баночка разбилась. Простите, — поджимаю губы.

Вместо того, чтобы забрать у меня склянки и отправить восвояси, старуха говорит:

— Проходи.

Голос хриплый, старческий, но, тем не менее достаточно сильный.

Послушно, как марионетка, захожу в дом. Удивительно, но, несмотря на то что на улице уже почти два месяца стоит устойчивая жара, в доме у Кузьминичны прохладно. Домик старый, даже очень, и я оглядываюсь в поисках кондиционера, только его нет.

Немного ежусь и переминаюсь с ноги на ногу.

— Садись, — женщина указывает на стул, на котором я уже сидела раньше.

Послушно опускаюсь на него.

Кузьминична достает небольшую коробочку, ставит ее на стол. Придвигает ко мне вторую табуретку.

— Клади сюда ногу.

Непонимающе смотрю на старушку, а та играет бровями, мол, давай. Опускаю взгляд на свои ноги и вижу между пальцев запекшуюся кровь. Ахаю и рассматриваю ступню. На ней несколько порезов. Неглубоких, но обработать не помешало бы.

Сама не заметила, как порезалась об осколки. Видимо, я была на адреналине, раз, когда при входе обувалась в шлепки, не почувствовала ничего.

Кладу ногу, и Кузьминична садится на стул напротив меня. Достает из коробочки вату, перекись и обрабатывает мне рану. Начинаю тихо смеяться и закрываю руками лицо. Все боятся эту ворожею, думают, она тут какие-то вудуистские обряды проводит. А она обычная старушка, которая даже имеет стандартный набор лекарств. Вон там лежит и обезболивающее, и таблетки от давления, и пастилки для горла. Даже противовирусное есть.

— Простите, что-то я не в себе, — стараюсь остановить смех. — Просто все в деревне представляют, будто у вас тут настоящий лекарский склеп. А у вас вон даже лекарства обычные.

Улыбается:

— Зокардис помогает быстрее каркаде.

Кузьминична обрабатывает рану и перевязывает бинтом ногу.

— Спасибо вам, — благодарю женщину и собираюсь встать.

— Сиди, — останавливает меня.

Отворачивается к плите и колдует, что-то варит. Подсыпает травы. Дует. Опять будет давать мне пить? Я вроде не просила, да и домой, наверное, пора.

Ставит на стол чашку, над которой клубится пар. Пахнет от нее, кстати, очень даже приятно. Мятой будто бы. А еще малиной.

— Что это? — удивляюсь.

— Пей, — как всегда, коротко. — Тебе полезно будет.

Запах действительно очень ароматный, поэтому я не сопротивляюсь. Не спеша пью чай, который оказывается сладким.

— Это мед, — поясняет Кузьминична, хотя я не задаю вопросов.

Допиваю до конца и отставляю чашку.

— Пересядь на топчан, — указывает подбородком на деревянное сооружение с матрасом, стоящее у стены.

Без вопросов пересаживаюсь. Внутри становится так тепло-тепло. Как будто на улице стужа, а меня укрыли теплым одеялом и согрели. На душе сразу спокойно и хорошо. Не остается никаких вопросов. Тиски, сковывающие грудь, опадают и превращаются в пыль. Вдыхаю полной грудью.

Кузьминична садится рядом со мной, берет мою руку в свою и переворачивает ладонью вверх. Проводит желтым ногтем по линии на ладони. Крутит ее, сгибает.

А у меня словно отнимается язык. Безвольно наблюдаю за всем со стороны. Неожиданно старуха накрывает мою руку своей и поднимает на меня глаза.

И чудится мне, что они становятся белыми, как снег на заре. И смотрит она будто слепо, сквозь меня, но туда, где я была когда-то.

— Он бы не выжил, — произносит отрешенно.

Моргаю, пытаясь переварить ее слова и их смысл.

— Гре-е-ех на душу взяла, — переходит на шепот, от которого по телу бегут мурашки. — Замолишь.

Гладит меня по ладошке, будто успокаивает маленького ребенка.

— Не судьба ему была родиться. Разрыв вижу. Ушел бы он от тебя, Таня. Если бы не ты, он бы все равно не родился. Не суждено ему было прийти в этот мир. По крайней мере, не сейчас. Его время настанет, но не скоро и не у тебя. Так что ты не вини себя. Молись, проси прощения, но вины хватит.

Сглатываю, чувствую, как по лицу текут горячие слезы.

— И у тебя, девочка, разрыв идет, — поднимает руку и кладет мне в область сердца, заглядывает белесыми глазами в мои, будто в мозг щупальца запускает: — Она хотела выкидыша. В бане парилась, когда беременная была. Со стола прыгала. Тяжелое поднимала.

Трясет. Дышу через раз.

— Но ты сильная, выжила. Сильнее нее. Даже сильнее бабушки своей. Самая сильная в роду. И счастья у тебя будет много, потому что суженого своего ты нашла, — тянет руку к моему животу, прикладывает. Контакт кожа к коже обжигает. — Понесешь от него. Скоро. Она уже с вами. Девочка. Совсем немного времени пройдет, и будут еще дети. Всех вижу, ждут своего часа они.

Всхлипываю, выдыхаю, расслабляюсь. Глаза закрываются сами собой. Но перед этим слышу:

— Мужчина твой тоже настрадался. Теперь только вместе, порознь никак. Любит тебя. Пойдет за тобой и в огонь, и в воду, но что лучше — не даст упасть ни туда, ни туда. Оберег твой. И ты его береги. А теперь спи…

Укладывает меня на мягкую перину и закрывает мои глаза.

Глава 43. И за руку тебя, милый мой, заберу я с собой

Слава

— Где Таня? — спрашиваю у Маргариты Львовны, которая сидит за столом в кухне и глядит в одну точку.

В помещении пахнет сердечными каплями. Судя по тому, как бабушка слепо смотрит перед собой, — что-то произошло.

— Не знаю, — тихо отвечает она и тяжело вздыхает.

Подхожу ближе, сажусь на корточки:

— Вам плохо? Отвезти в больницу?

— Нет, — качает головой и впервые поднимает на меня глаза. — Нюшенька… она услышала наш разговор с Гелей. Плохое мы говорили. Вот она и убежала. И Геля тоже ушла.

И снова отводит взгляд и смотрит заторможенно.

— Может, все-таки в больницу?

Бля, че делать-то? Кого первым спасать?

— Ты лучше Танюшу найди.

В этот момент у Маргариты Львовны звонит телефон. Она отвечает на вызов, разговаривает недолго и потом обращается ко мне:

— Слав, сходи к Кузьминичне, Таня у нее.

— А вы?

— Я буду ждать вас тут, — произносит уже бодрее. — А теперь иди. Вниз по улице, последний дом. Он приметный, ты разберешься.

Киваю. Решаю, что лучше поехать на тачке, — неизвестно, где этот «последний дом». Останавливаюсь возле впечатляющего домишки. Старый, вокруг куча вековых деревьев. Стоит обособленно.

На крыльцо выходит женщина — видимо, она и есть та самая Кузьминична. Машет мне рукой, я открываю калитку, захожу. Местечко, конечно, атас. Пальцы моментально леденеют, и волосы на загривке начинают шевелиться.

— Приехал? — заглядывает мне в глаза.

Кто она тут? Местная сумасшедшая или деревенская ведьма? Уж больно колоритно все смотрится. И дом этот, и сама женщина.

— Приехал.

— Проходи в дом. Таня вот-вот проснется.

— А почему она спит у вас? — хмурюсь.

На часах пять вечера. Не поздновато то ли для сна?

— Потому что ей больше негде спокойно выспаться. А ей это нужно, понимаешь?

Вроде как понимаю, но есть ощущение, что эта самая Кузьминична говорит о нечто большем.

— Наверное, — пожимаю плечами.

— Значит, позже поймешь.

Прохожу в дом и сразу попадаю в небольшую кухню. Недалеко от стола стоит топчан, на котором спит Таня. Так сладенько, сложив ладошки и приоткрыв ротик.

Протягиваю руку и глажу ее по голове, на моем лице неконтролируемо расцветает улыбка. Осматриваю ее, и, когда вижу перемотанную ногу, улыбка меркнет.

— Что у нее с ногой? — оборачиваюсь к женщине, которая сидит на стуле и внимательно следит за мной.

— Наступила на стекло и поранилась. Не переживай, ничего страшного.

Продолжаю гладить рыжую. Ее ресницы начинают трепетать, она открывает сонные глазки. Смотрит на меня, растягивает губы в ласковой улыбке и сладенько потягивается.

Мр-р-р, кошечка моя, девочка красивая.

— Ну привет, — улыбаюсь, как дебил, ловя остатки ее неги.

— Привет, — отвечает ото сна хрипло.

Моргает, наводит фокус, потом, будто вспоминая, где находится, садится резко, и улыбка пропадает из ее глаз.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает шокированно.

— Приехал за тобой. Поехали домой, Танюш?

Протягиваю ей руку, рыжая вкладывает в нее свою ладонь.

— Идите, — кивает нам Кузьминична. — С Богом.

Таня поднимается, и я интуитивно притягиваю ее к себе, обнимая одной рукой.

— То, что вы сказали… — Таня сглатывает и нерешительно поднимает взгляд на старуху.

— Живи своей жизнью. У тебя все будет хорошо, — произносит серьезно, берет со стола склянки и вкладывает их в ладонь Тане: — Передай Львовне, ей сейчас помощь посильнее нужна. А теперь идите. Вам пора.

— Но бабушка…

— Не переживай за нее. Она под защитой, ничего не случится.

Странный разговор, но я не лезу, по ощущениям, старуха не несет зла. Разворачиваемся, уходим. Кузьминична провожает нас. У калитки я вспоминаю, почему ее лицо мне казалось таким знакомым. Оборачиваюсь:

— А папоротник я так и не нашел, — усмехаюсь, глядя в глаза женщине.

— Это потому что ты его и не искал, — смеется лукаво.

— Не искал, — сознаюсь. — Я другое искал.

Опускаю взгляд на Таню, которая с интересом наблюдает за нами. Садимся в машину, выезжаем.

— О чем вы говорили? — спрашивает наконец.

— Помнишь тот день, когда я нашел тебя в реке вместе с этим причудливым венком? Незадолго до того, как только я приехал в вашу деревню, ко мне подошла эта ваша Кузьминична. И говорит, мол, поезжай туда-то, там найдешь свой счастливый папоротник. И я поехал, даже не сообразил, как оказался на том берегу.

Смеемся с Таней. Несмотря на то, что все кажется каким-то абсурдом, на душе становится легко и хорошо.

А дома Таня тихонечко шепчется с бабушкой, успокивает ее, затем собирает вещи и тепло прощается с ней. Маргарита Львовна заметно приободрилась и выглядит в разы лучше. Храбрится, уговаривает Таню не беспокоиться, отпускает нас с Богом.

Уезжаем в город.

Мать Татьяны по-прежнему «где-то». Где угодно, только не рядом со своей дочерью.

Ну и хер бы с ней! Где надо подлатать, детка, ты скажи, я все сделаю. Нахожу руку Тани и сжимаю крепко. Улыбается мне, сжимает мою в ответ. Да-а-а.

Глава 44. Все, что было раньше, — уже не важно

Таня

Уезжая из поселка, оставляю все плохое позади. Перечеркиваю прошлое, в котором так много материнского холода. Не зацикливаюсь на нем.

А Кузьминична и вправду ведунья.

После того, что та рассказала, мне стало так хорошо, так чисто на душе. Я будто бы реально отпустила прошлое.

Не знаю, насколько правдивы ее слова, возможно, она просто деревенская сумасшедшая, которая несет бред и отчаянно верит в него. Еще и пытается заставить уверовать в него других.

Каждый верит во что что хочет. В то, во что удобно и проще верить. Пусть так. Я хочу верить — того, что случилось, невозможно было избежать.

Слова Кузьминичны о матери — это что-то очень страшное. Неужели она действительно делала это? Тогда вот он, еще один недостающий пазл в объяснении ее отношения ко мне.

Автомобиль подскакивает на кочке, и я машинально кладу руку на живот.

Вожу пальцами по коже и прислушиваюсь к себе. Неужели я и вправду беременна? У меня нет смысла не верить Кузьминичне. Достаю телефон и сверяюсь с календарем. Задержки пока нет, месячные должны прийти только завтра. Решаю не параноить и подождать три дня, если будет задержка — тогда уже начну думать, что делать.

Всю дорогу болтаем со Славой. Я пересказываю ему разговор, который состоялся между мамой и бабушкой, сознаюсь, что подслушала его.

Что делать дальше с мамой, не знаю.

С бабушкой — и подавно. По-хорошему, не хочется оставлять ее в поселке, но она там не одна, а со своей дочерью. Может, в материнстве моя мать не состоялась, но бабушку она всегда любила. Узнает, что я уехала, и вернется, будет рядом с бабушкой.

Смысла вытягивать ту в город нет. Не поедет. Этот разговор уже состоялся у нас неоднократно, и все без толку. Бабушка не городской человек. Ей хорошо и комфортно рядом с природой.

Возвращаемся в квартиру. Мыслей о том, чтобы собрать вещи и вернуться к себе в квартиру — ноль. А смысл? Врать себе я больше не желаю и не буду. Я люблю Славу и хочу жить с ним.

Украдкой подглядываю за мужчиной, который хозяйничает на кухне. Пока я сижу за столом и с улыбкой на лице слушаю его болтовню, Слава готовит. Ничего необычного — простые макароны с сыром. Но самые вкусные в его исполнении.

И я ловлю волну. Меня окутывает такой любовью, что аж дыхание перехватывает.

Подхожу к нему со спины и обнимаю. Переплетаю руки на твердом животе, целую между лопаток, трусь носом.

Слава замирает с ложкой в руках, пытается повернуться, но я его удерживаю.

— Постой так еще чуть-чуть, — прошу тихо. — Иначе я и не отважусь сказать, что люблю тебя. Иногда мне кажется, что я полюбила тебя еще тогда, пять лет назад. Знаешь, ты был глотком свежего воздуха. Чуть ли не единственным шансом вырваться из мертвой хватки матери. Все эти годы я гнала от себя мысли о тебе. Воспоминания стирала, выжигала. А потом ты вернулся, и я не смогла… Несмотря ни на что, я не смогла быть без тебя. Я хочу, чтобы ты знал: неважно, родилась любовь сразу, воскресла или появилась совсем недавно. Я люблю тебя. Я обязательно буду делать странные вещи, потому что не знаю, как правильно нужно любить, — меня не научили. Но обещаю тебе: я буду стараться любить тебя так, чтобы ты всегда это чувствовал.

Опускаю руки, и Слава тут же разворачивается. Несмело поднимаю глаза. Он ошеломлен, но в его теплом взгляде столько света, столько нежности.

Пожалуйста, смотри так на меня всегда. Даже когда я буду сильно раздражать тебя. Даже когда ты будешь думать, что я самая несносная женщина. Даже когда будешь злиться — смотри так на меня всегда.

Слава берет мое лицо в ладони и приподнимает:

— Не надо стараться, — произносит серьезно. — Просто будь собой. Ведь я люблю тебя такой, какая ты есть. Не бойся оступиться, я рядом.

Опускает голову и целует сладко-сладко, тягуче. Так, что внизу живота моментально тяжелеет. Закидываю вверх руки и обнимаю Слава за плечи.

Закрепляем обещания, данные друг другу, и слова о любви.

— Мы теперь будем жить вместе? — спрашиваю я, едва получается оторваться от него.

— Как? — наигранно удивляется он. — Я думал, мы уже живем вместе!

— Мау! — подает с пола голос Василий и трется о ногу Славы.

О как. И этот признал в нем хозяина.

— Гляди, Вася и тот в курсе, что его дом теперь тут, — целует меня в кончик носа.

А я, не в силах сдержаться, улыбаюсь и отпускаю своих бабочек в небо.

— Мой дом там, где ты, — произношу сдавленно.

— Иди ко мне, детка, — Слава прижимает меня к своей груди, кладет голову себе в район сердца, и я слышу, как гулко оно бьется. — У нас все обязательно будет хорошо. Будет и домик на берегу моря, и детвора. Собаку заведем. Овчарку. Компаньон Василию будет. Во мне столько любви к тебе, Тань, что я боюсь тебя задушить ею. Ты скажи мне, ладно, если я перейду какие-то границы.

Каждое слово — как острие иглы, которая входит под кожу, оставляя после себя след. Это навсегда. Это до конца жизни. Запечатывай меня, сделай своей.

Глава 45. Святыми не стали

Таня

Стучу пяткой по полу, отбивая чечетку. Наматываю на указательный палец невесть откуда взявшийся шнурок, кусаю губу. Господи, так и до невроза себя довести — раз плюнуть.

Несколько дней назад я все-таки, не дождавшись месячных, сделала тест. Увидев на нем две полоски, не удивилась. Деревенская сумасшедшая или ворожея — неважно. Все слова ее обретают смысл.

Очередная волна спокойствия окончательно привела к полному штилю. Все встало на свои места.

Я позвонила своему гинекологу, и она проинструктировала меня, что нужно делать. И вот теперь я сижу напротив нее и отвечаю на вопросы. Говорю практически на автомате, потому что могу думать только о том, как преподнести новость Славе.

Он будет рад этому ребенку, я уверена. Кузьминична сказала, что это девочка, и поэтому я знаю, что там, внутри меня, растет моя маленькая копия.

— Татьяна, проходите, ложитесь на кушетку. Сделаем УЗИ.

Выполняю все команды. Беру в руки черную распечатку с белой горошиной, глажу пальцем крохотную точку. Тяну носом воздух, потому что готова вот-вот расплакаться.

Моя маленькая крошка, я сделаю все, чтобы стать тебе самой лучшей в мире мамой. Во мне, в нас с твоим папой так много любви, и мы очень ждем тебя.

— Доктор, скажите, а последствия аборта могут как-то сказаться на этой беременности?

— Вообще медикаментозный аборт, в отличие от хирургического, более щадящая процедура, никаких травм внутренних органов или инфекции. Вы у меня уже наблюдаетесь несколько лет, организм полностью здоров и готов к вынашиванию. Так что переживать за это точно не стоит. Ведите в меру активный образ жизни, правильно питайтесь, больше гуляйте на свежем воздухе, пейте витамины. Абсолютно стандартные рекомендации.

— И никаких запретов? — спрашиваю, краснея.

— Алкоголь, никотин под запретом. Баня, сауна — на ранних сроках тоже. Не нервничать. Пожалуй, все. Запретов на половую жизнь нет, — улыбается мне.

Из кабинета врача не выхожу, а вылетаю. Порхаю на крыльях любви и счастья. Набираю номер Славы, чтобы спросить, где он. Не терпится встретиться с ним и порадовать такой новостью.

Его телефон не отвечает. Я знаю, что он сегодня должен был поехать в офис к отцу, возможно, просто занят и не слышит. Набираю сообщение:

«Слава, перезвони мне, как будет возможность. Мне очень нужно с тобой поговорить. Скучаю!»

Отправляю текст и иду на работу. У меня сегодня полноценная смена, освобожусь в шесть вечера. Прихожу в кондитерскую и берусь за дела. Мне очень нравится тут, впервые в жизни я чувствую, что нахожусь на своем месте. Меня распирает от счастья.

— Любаш! — зову девушку. — А давай снимем трендовое видео? Выложим в аккаунте кондитерской, а? Как тебе?

Хочется пошалить.

— Крутяк! — загораются ее глаза. — Еще можно с нашим баристой Вовой снять видео. Ну знаешь, когда посетители приходят поругаться и цепляются к баристе?

— Ага, знаю. Вов! — выглядываю и зову парня. — Айда с нами видосики снимать?

Вова стреляет глазами в Любочку, и та заливается краской.

— А что мне за это будет? — играет бровями, глядя на нее.

— Могу кофе тебя угостить! — хохочет Люба, и я, не сдерживаясь, смеюсь.

— Шутишь?! Ох, Любаня! Дошутишься у меня, — шикает на нее, хотя у самого улыбка до ушей.

— Ладно, — машет рукой Люба. — Борщом тебя накормлю, хочешь?

— У тебя дома? — закусывает губу.

— Ну хочешь, сюда в судочке принесу? — хмыкает.

— Господь с тобой! — театрально кладет руку на грудь. — Никаких судочков.

Игриво переглядываются, заряжают меня еще большей энергией, которую хоть ложкой ешь.

Дорабатываем день в приподнятом настроении, снимаем видео, шутим. Аня остается в восторге от того, что у нас получилось. Мне немного неудобно перед ней — ведь я только устроилась, и через несколько месяцев стану слишком неповоротливой для кухни, да и декрет потом. Но что поделать, думаю, как мама двоих детей, она меня поймет.

После смены быстро принимаю душ и переодеваюсь в свою одежду. Беру в руки телефон, собираясь перезвонить Славе, но на удивление вижу, что от него ни одного пропущенного звонка. Сообщение прочитано, но ответа на него нет.

Хмурюсь. Странно это все.

Выхожу на улицу и набираю номер Волкова.

Гудок. Еще один.

— Слушаю, — поет женский голос.

— А где… — спотыкаюсь об имя, — Слава?

— Он в душе, — насмешливо в ответ. — Что-то передать?

Передать?

Кладу трубку.

Нет. Ничего передавать не надо.

Глава 46. Тут все горит

Слава

— Слава, я сорвалась!

— Блять, Агата! Где ты? — психую.

— Дома, — всхлипывает. — Айвазовского пять, строение один.

— Будь там, я сейчас приеду.

Быстро подхватываю вещи, телефон и ключи от тачки. Заглядываю в кабинет к Ромке:

— Ром, подстрахуй меня, будь человеком. Отъехать ненадолго надо.

— К рыжей? — играет бровями.

— Нет, — запускаю руку в волосы. С Таней тоже нужно поговорить. — У другой девочки беда.

Разворачиваюсь, собираюсь уходить.

— А ну стоять! — рявкает.

Поворачиваюсь на пятках. Лицо брата недовольно кривится:

— Я не понял нихера, Слав. Ты же всем сказал, что вы с этой Таней живете вместе. Я правильно понимаю, что сейчас ты едешь к другой девке?

— Правильно, — вздыхаю, понимая, как это выглядит со стороны.

— Совсем с ума сошел?

— Ром, да я же не с этой целью. Я рыжую люблю. Агата — моя подопечная, понимаешь? И она сорвалась. Мне нужно помочь ей.

— Ну раз нужно, — хмыкает он прохладно, — тогда не смею задерживать.

Срываюсь, потому что хотел приехать домой пораньше и организовать для нас с Таней романтический вечер, времени не было даже перезвонить ей — в запаре. А тут еще звонок Агаты просто ломает мне все планы.

Когда я был в рехабе в другой стране, к нам привезли девочку. Тогда Агате было семнадцать. Отец — депутат законодательного собрания. Шишка при чинах и вообще персона, которая не может быть порицаема никоим образом.

А тут несовершенная дочь, которая бухает как не в себя, еще и травку курит. Привезли ее в клинику в неадекватном состоянии. Как она перелет через океан перенесла и не заблевала там все, непонятно.

Батя ее, к слову, за те два года, что она провела там, не приехал ни разу. Боялся засветиться.

Когда Агата пришла в себя, — устроила погром. Даже пыталась перерезать себе вены, да только вот не нашла, чем это можно сделать. Как дикий зверек, не подпускала никого к себе.

Даже седативные не помогали, она была бешеная и неуправляемая. Не хотела никого слушать и упорно говорила, что ее украли, требовала встречи с отцом, которому до нее не было вообще никакого дела.

На тот момент я уже устойчиво ощущал себя хорошо, пропало желание приложиться к бутылке. Меня приставили к ней наставником. Пришлось нелегко, но я нашел подход к девочке. По сути, она была недолюбленным одиноким ребенком, которому казалось, что весь мир против нее.

С моей помощью она выбралась из зависимости. В какой-то момент тон ее разговоров изменился, и я понял, что девочка хочет большего. В последний день, перед моей выпиской, она пришла ко мне в комнату и разделась догола. Открыто предлагала себя.

А потом долго извинялась, вымаливая прощение, когда я выставил ее за дверь. Нет у меня к ней романтических чувств и не было никогда. Но чувство ответственности за нее осталось.

После того, как я уехал, Агата пропала с радаров. Через какое-то время вернулась на родину, стала изредка ненавязчиво писать мне. Ничего сверх того — она могла месяцами не давать о себе знать, и я практически забыл о ней. Не мне судить того, кто оступается.

Как бы то ни было, сейчас я не могу оставить ее одну в такой момент. Ей нужна помощь.

Агата живет в небольшом коттеджном поселке с таунхаусами. Подхожу к нужной двери и звоню в нее.

Девушка открывает мне — в короткой майке в обтяжку, через ткань которой выделяется грудь, и полупрозрачных стрингах. Нихуя себе диверсия, что тут сказать.

Агата пьяна, ее шатает.

— Славочка! — виснет на мне, лижет ухо.

Бр-р.

— Накинь что-нибудь сверху, — говорю ей и снимаю с шеи ее руки.

— У-у-у, бука какой! — заигрывает со мной и крутится: — Тебе не нравится?

Голая задница мелькает перед глазами, не вызывая совершенно никаких эмоций. Агата красивая, но никогда не возбуждала меня как мужчину. Она для меня всегда была просто девочкой, попавшей в беду.

— Нет. Накинь, я сказал.

Прохожу на кухню, а тут початая бутылка вина. Поднимаю ее с пола и ставлю на столешницу.

Агата снова вешается на меня со спины:

— Ты такой хороший, Славочка! Самый-самый лучший. Один ты обо мне заботился, никто, кроме тебя.

Снова снимаю с себя ее руки, разворачиваюсь, а она как паучиха прилипает ко мне, обнимает:

— Скажи, неужели я совсем тебе не нравлюсь? Думаешь, я маленькая? Я умею доставлять мужчинам удовольствие! Хочешь, докажу?! — падает передо мной на колени, лезет к молнии, тянет собачку вниз.

Перехватываю ее за локти, она сопротивляется. Во время этой перепалки недопитая бутылка вина опрокидывается и падает на столешницу, расплескиваясь мне на белую рубашку.

— Блять! — рычу и уже не церемонясь отрываю от себя девушку. — Агата, а ну быстро свалила отсюда, надела халат и прикрыла свою жопу!

— Хорошо, папочка, — стреляет в меня глазами.

Ебаный пиздец.

Иду в ванную комнату и снимаю рубашку, долго застирываю ее, пытаясь избавиться от красных пятен, мою руки. Слава богу, Агате хватает ума не лезть под руку. Надо срочно звонить ее матери. Эти проблемы не моя забота.

Слышу сигнал дверного звонка и закручиваю кран. Может, это ее мама пожаловала? Было бы неплохо.

— А он в ванной, — поет Агата и оборачивается ко мне: — О, а вот и ты, милый.

Перекладываю мокрую рубашку из одной руки в другую и поднимаю взгляд.

Таня смотрит на меня расфокусировано. И в этом взгляде столько боли, столько злости.

Как ей все объяснить?

Агата надела халат, но он практически прозрачный, совершенно не скрывает ее обнаженную задницу. И я. С голым торсом и расстегнутой молнией.

Заебись.

Глава 47. Детка, ты только не плачь, мы слегка облажались

Таня

Первый порыв — выключить телефон и сбежать. Внутри так болюче тянет все. Хочется, как маленькой, разреветься в голос.

И я машинально начинаю перебирать ногами. Бреду по улице куда глаза глядят, перевариваю то, что услышала минуту назад. На звонок телефона моего любимого мужчины ответила девушка. Однозначно дала понять, что Славе сейчас не до меня. Потому что вот это: «Он в душе» говорит само за себя.

Мерзко и противно. Ненавистно это все.

Помню, как несколько лет назад была свидетельницей неприятной истории: моя подруга Соня увидела своего любимого в объятиях другой. Тогда она сбежала, даже не попытавшись во всем разобраться. А стоило бы, потому что по итогу ее Димка оказался втянут в нехорошую игру: его подставили и обстряпали все так, будто он изменил, но на самом деле ничего не было.

Меня будто пронзает стрела ярости.

Беру в руки телефон и открываю приложение. На днях мы со Славой прошли новый круг доверия и обменялись данными о местоположении. Теперь он всегда знает, где я, а я знаю, где он.

Открываю карту и вижу мигающую точку его телефона. Это совсем близко. Новый район с таунхаусами для богатых. Вызываю такси и еду туда. Машина останавливается возле приметной «Ламбы» Славы, поэтому я убеждаюсь в том, что он наверняка тут. А вот зачем — пусть рассказывает сам.

Я не какая-то неуравновешенная истеричка, но сидеть у окна и ждать, когда явится благоверный, не собираюсь.

В жилом комплексе все дома одноэтажные и рассчитаны на двух хозяев. Ошибиться невозможно. Поднимаюсь на несколько ступеней и нажимаю на дверной звонок.

Сердце в груди грохочет с такой силой, что, боюсь, пробьет ребра. Мне страшно увидеть, что там, за этой дверью. Страшно услышать слова лжи. А вдруг все, что я нарисовала в своей голове, — правда?

Правильная часть меня пытается обелить Славу, который своим поведением ни разу не скомпрометировал себя. Не может он предать. Не сейчас, точно.

Неправильная часть меня заводится не на шутку и обдумывает план мести.

Дверь открывается, и передо мной предстает…

Миниатюрная блондинка в труселях, предназначенных выставлять все напоказ, а не скрывать. В тонком халате, как и в тонкой майке вообще нет никакого смысла — они почти прозрачные. Картина маслом!

Она красивая. Сделанная, вылизанная. А еще в доску пьяная.

Девица облизывает губы и опирает руку о стену, не пропуская меня внутрь.

— Где Слава? — задаю вопрос и стараюсь звучать так, чтобы мой голос был холоден.

— А он в ванной, — певуче отвечает та и оборачивается к Славе, который как раз выходит из двери: — О, а вот и ты, милый.

Милый?

Это не единственное, что шокирует меня. Волков полуголый. На нем только брюки, у которых расстегнута молния. Сомневаюсь, что можно сделать мне больнее.

В носу моментально начинает свербить, к горлу подкатывают рыдания. Хочется, как тургеневской барышне, всхлипнуть и сбежать. И бежать. Долго-долго. А еще уехать отсюда куда подальше, чтобы не слышать, не знать больше этого предателя. Наказать его как можно больнее.

Но у меня нет права на это. Во мне растет маленькая жизнь, и я должна прямо вот тут, на берегу, решить — доверяю ли я Славе?

Девица беззвучно смеется, кусает губы и переводит взгляд с меня на Волкова. Протягивает руку и кладет ему на голую грудь:

— Ты долго, дорогой, — произносит показательно-томно.

Слава вздрагивает и тут же, не церемонясь, откидывает руку девушки. Смотрит на меня. Вины во взгляде нет, а вот шока и растерянности слишком много.

— Будет что сказать? — даже не пытаюсь говорить спокойно.

У меня вообще-то гормоны. А еще задетое самолюбие и разбитое сердце. Какие уж тут спокойные разговоры.

Девица разворачивается, напевая громко и виляя бедрами, уходит из коридора:

— Малышка томно дышит, малышка хочет движа, малышка хочет движа.*

Охеревше провожаю взглядом ее голый зад. Открываю в шоке рот.

Слава ерошит волосы и рычит.

— Я все не так поняла? — поднимаю бровь.

— Блять! Да! — протягивает руку и затягивает меня в дом, крепко прижимает к себе.

Утыкаюсь носом ему в шею и вдыхаю едкий аромат чужого женского парфюма. Морщусь. Подкатывает тошнота. Упираю руки в живот Славы и отталкиваюсь. Смотрю ему в глаза с вызовом:

— Уже можно начинать объяснять.

Волков кивает и со злостью отшвыривает в сторону мокрую рубашку.

— Агата! — орет на девушку, а я дергаюсь.

Берет меня за руку и ведет внутрь дома. Эта самая Агата лежит поперек дивана вниз головой и продолжает петь ту же песню.

— Агата, блять! — снова орет Слава. — Какой я тебе нахер «дорогой»?

А ей вообще насрать, она, как заевшая пластинка, продолжает:

— Малышка томно дышит, малышка хочет движа, малышка хочет движа.

Опираюсь спиной о стену и наблюдаю.

— Телефон свой давай сюда!

— Зачем? -— спрашивает, зависая.

— Хочу твои фотки себе скинуть, — неожиданно говорит Слава, и я открываю рот.

Девка подскакивает на ноги, ее глаза горят:

— Давай я сама выберу какие? М-м-м? У меня есть ню. Хочешь? — снова лезет к нему.

Я не поняла — мне что, просто молча смотреть за всем со стороны?

— Нет, хочу сам выбрать.

— Ну ладно, — ведет плечом и приносит Славе розовый айфон.

Волков копается в нем, а после отдает обратно Агате, которая смотрит на моего мужчину, как на кусок мяса.

Слава подносит телефон к уху и звонит кому-то.

— Марина? Добрый день. Вы меня вряд ли помните, это Слава из клиники… Да? Что ж, тем лучше. Агата сорвалась… ей нужна помощь…

В девицу будто дьявол вселяется, она начинает толкать Славу, бьет его по груди. Он пытается увернуться, остановить ее, но одной рукой это делать сложно.

— Ненавижу! — кричит девушка. — Ненавижу тебя! Ты такой же предатель, как и все! А ведь я доверилась тебе! Думала, ты, как всегда, спасешь меня, а ты?!

— Я побуду с ней до вашего приезда, — Слава продолжает говорить по телефону. — Только поторопитесь, она агрессивна. А еще лучше сразу с санитарами приезжайте.

— Сволочь! Урод! Гад! — Агата пинает его ногами и вдруг замечает меня. — И баба твоя тоже тварь!

Кидается на меня, и я машинально обхватываю руками живот. Слава вовремя перехватывает ее, не давая причинить мне боль. Агату будто одержима: она вырывается, плюется, проклинает всех, матерится.

Все, что мне остается, — замереть у стены и смотреть на эту сцену широко распахнутыми глазами.

В какой-то момент Агата с крика переходит на плач. Перестает биться и начинает выть. Слава поднимает ее на руки, усаживает на диван и укутывает пледом. Я отмираю и захожу в кухню, чтобы набрать воды. На полу валяется бутылка вина, часть жидкости расплескалась по полу.

Со стаканом воды возвращаюсь в комнату, протягиваю его Агате. Та принимает стакан и, стуча зубами о стекло, пьет. А после вырубается, как будто что-то переключает тумблер. Я выдыхаю только в этот момент.

Слава устало вздыхает и растирает лицо. Поднимается с пола и подходит ко мне. Становится напротив меня. Он выглядит измученным.

— Она моя подопечная. Мы лежали вместе в рехабе. У меня никогда и ничего с ней не было. Она сорвалась — я приехал. Так поступает наставник. Агата вбила в себе голову, что любит меня. Рассчитывала соблазнить, липла ко мне. Пока я пытался ее скрутить, уронил вино и разлил его на рубашку. Ушел в ванную застирать — пришла ты.

Проговаривает как скороговорку.

— Веришь? — спрашивает устало.

— Верю, — отвечаю сдавленно.

Девушка явно неадекватна, а мне так хочется верить Славе.

— Один вопрос. Как много у тебя таких, — киваю на спящую девушку, — подопечных?

— Тут только она. Все прочие остались за бугром, — вымученно улыбается.

— А с Агатой теперь что будет?

Я даже прониклась состраданием к девушке, правда. Молоденькая совсем, а уже так скатилась.

— Приедет мать и заберет ее. Решать родителям. Но, думается мне, что отправят снова в клинику. Я не знаю, как давно она сорвалась, но на кухне в шкафах куча пустых бутылок из-под спиртного.

Окидываю взглядом девушку. Сейчас она не выглядит тигрицей. Скорее маленький, потерянный котенок.

— Жаль ее.

— Жалость не очень хорошее чувство. Оно никогда не поможет вытянуть человека из зависимости.

Киваю, соглашаясь. Да, наверное, так и есть.

— А я звонила тебе, звонила. А ответила она и сказала, что ты в душе.

— Она не в себе. Я отстирывал рубашку.

— Вижу.

— Прости, что не перезвонил. На работе был аврал, и я хотел уехать раньше, чтобы устроить тебе романтический ужин.

— Правда?

— Угу. Херово получилось.

— Да, хорошего мало.

— Тань, ты веришь мне? — смотрит вкрадчиво.

— Верю, я же сказала.

Распахивает руки и произносит:

— Тогда обними меня.

— Не могу, — поджимаю губы. — От тебя разит чужими духами.

Тут не самое подходящее место, да и время неподходящее, чтобы объявлять о беременности.

— Черт. Прости…

Через несколько минут приезжает мать Агаты с людьми в белых халатах, и мы покидаем чужой дом. По дороге обсуждаем произошедшее, и Слава более подробно все рассказывает, в очередной раз убеждая меня в том, что никакого предательства не было. Успокаиваюсь, радуясь, что решилась приехать и увидела все собственными глазами.

Глава 48. Таяли как эскимо

Слава

Таня ведет себя странно. После того случая с Агатой прошла пара дней, и все это время я, как радар, настроенный на рыжую, считываю каждое ее движение и взгляд.

Вроде она спокойна, не упрекает меня ни в чем. Ежедневный быт такой же, ничего нового, но что-то ощутимо поменялось. Я пытался ее разговорить, что Таня убеждает меня, что все в порядке.

Мы собираемся в гости к моим родителям, они давно просят о знакомстве.

— Готова? — подхожу со спины и обнимаю Таню, складываю руки на ее животе.

Рыжая вздрагивает, резко втягивает воздух. Ей неприятны мои прикосновения? Убираю руки, но она снова перехватывает их, возвращает на живот и, как кошка, трется затылком о мою грудь.

Разворачиваю ее и делаю несколько шагов, отводя ее к стене и осторожно прислоняю. Таня рвано хватает ртом воздух, окидывает меня блестящим сумасшедшим взглядом и облизывает губы. Я буквально чувствую, как она моментально заводится. Возбуждение импульсами проходит от нее ко мне. Врезается в сердце и разгоняет кровь с утроенной силой.

Накрываю ее губы своими, мы оба стонем. Ох ты ж черт! Горячо-то как… горим, целуемся, как будто мы влюбленные, которые были в разлуке целую вечность.

Пьем друг друга без малейшего шанса напиться. Таня распластана по стене, впивается мне в предплечья ноготки.

— Сла-а-ав, — шепчет.

А у меня мурашки по коже от ее голоса и моего имени у нее на устах. Опускаю голову и целую за ушком, в основание шеи. Я уже выучил все эти рычаги и отправные точки удовольствия. Ее тело как моя карта, и я путешествую по нему языком.

Падаю на колени перед своей богиней, задираю легкое платьишко, трусь носом о ее живот. Не знаю, почему меня как магнитом тянет к ее животу. Таня всхлипывает и запускает пальцы мне в волосы, сжимает их.

Зубами прикусываю ее трусики, спускаю их по ногам. Развожу ее ноги, провожу большим пальцем по мокрым складкам. Рыжая уже вовсю хнычет, остро, даже слишком, отзывается на каждое мое прикосновение. Стояк натягивает шорты как парус, но сегодня вечеринка в честь Тани, так что свои хотелки я задвигаю подальше.

Осыпаю поцелуями внутреннюю часть бедер, поднимаясь выше. Ноги Тани подкашиваются, и я помогаю ей стоять, поддерживаю за талию. Она что-то шепчет, какие-то нежности, потом ругательства, потом просит о большем, хнычет, кусает губы.

Ее щеки пунцовые, волосы растрепались. Рыжая выглядит распаленной, раскаленной до предела.

— Давай же! — хрипит, вымаливает.

— Что тебе дать? — улыбаясь, высовываю язык и провожу по складкам.

— А-а-а, — вскрикивает и стекает по стене вниз, но я подхватываю ее.

Поднимаю и запускаю сразу два пальца. Таня закатывает глаза и начинает качать головой.

— Не-е-ет.

— Нет? — выгибаю бровь.

Двигаю пальцами, нащупываю нужную точку.

— Да-а-а, — сдавленно стонет.

— Что ты там говоришь? Чего хочет моя королева? — не могу сдержать алчной улыбки.

— Тебя внутри хочу, — произносит сдавленно, катаясь на волнах оргазма, который должен вот-вот наступить.

— Я и так внутри тебя, — надавливаю пальцами.

Таня закатывает глаза.

Не понимаю, кого я мучаю больше — ее или себя? Потому что чем дальше мы заходим, тем устойчивее у меня складывается ощущение, что я занимаюсь мазохизмом.

— Волков! — рычит зло. — Ты собираешься трахнуть меня или так и будешь болтать?

— У-у-у, какая злая королева! — смеюсь.

Закидываю ее ногу себе на бедро, приспускаю шорты и достаю член. Сжимаю его у основания, пытаясь сбросить напряжение, но какое там, когда перед тобой такая горячая девочка, которая просит. Хотя нет, и не думает просить! Требует ее трахнуть. Кто я такой, чтобы отказывать любимой в близости?

— Держись, покатаемся, красивая, — говорю ей какие-то пошлости.

Таня закидывает руку мне на шею, и я вхожу в нее. Тягуче, медленно растягиваю для себя. Внутри так сладко-горячо, что я плавлюсь, как гребаное эскимо.

В обоюдном удовольствии медленно, еще больше распаляя обоих, двигаюсь. Боже, это же сумасшествие. Разве может быть настолько хорошо с человеком? Так, чтобы два вдоха как один, чтобы общее тепло и наслаждение, сбивчивый шепот, который пронизывает зарядами.

Сейчас не хочется резкости или грубости. Вот так, наслаждение с оттяжкой — самое потрясающее, что есть в этом мире.

Вхожу в нее до упора, вдавливая в стену. Таня откидывается на нее, шумно дышит, облизывает сухие, искусанные губы, и я целую ее, погружаясь внутрь, и без единой мысли отпускаю себя, оставаясь внутри.

Мы по-прежнему не обсуждаем тему предохранения. Мне оно не нужно, в своей любви к рыжей я схожу с ума. Если она забеременеет от меня, я стану самым счастливым человеком на свете.

Покрываю ее лицо мелкими поцелуями и шепчу:

— Люблю тебя… люблю… девочка моя чувственная… Тань! Роди мне дочку! — Она замирает.

Идиот! Реабилитируюсь:

— Тань, наверное, надо было как-то по-другому об этом попросить? Ты прости меня, ладно? Забудь, отмотай назад. Я сделаю все правильно, хорошо? Все как полагается, с кольцом и свадьбой, и только потом попрошу.

Рыжая всхлипывает. Но на ее лице такая счастливая улыбка, что аж щемит в груди.

— Ты такой дурак, Волков, — произносит хрипло, и на ее счастливом лице появляются слезы.

Снова зацеловываю ее лицо, шепчу слова о любви, а потом глажу кожу, очерчиваю губы, глаза, скулы.

Таня смотрит на меня внимательно, будто решается что-то сказать. Открывает рот, но в этот момент звонит мой телефон.

— Привет, мам!

— Ну и где вы? — насмешливо-строго.

— В пробке, — нагло вру я.

— Хм… пробка в субботу днем? Пробка это хорошо, — усмехается. — Вас хоть ждать?

— Конечно! Я ж говорю — пробка!

Таня закрывает руками алое лицо, бормочет:

— Господи, стыдно-то так!

Поднимаю ее на руки. Тут без вариантов, только душ и новые сборы. Макияж размазан, платье в пятнах от нашей страсти, между ног вообще все мокро. Красота!

Ставлю рыжую под горячие капли и мою, она расслабляется. Все сомнения и страхи отпадают. Агата забыта, теперь это отчетливо видно.

Собираемся по второму кругу, теперь уже в спешке, потому что мы же «стоим в пробке», а значит, вот-вот должны появиться.

Летим к моим родным, которые ждут нас с нетерпением, и я не меньше жду этой встречи. Потому что очень хочется показать Тане, что такое настоящая, любящая семья.

Глава 49. А я просто люблю

Слава

— А вот и наша Танюша! — мама прикладывает ладонь к груди, рассматривая рыжую. — Какая же ты красивая, девочка!

Мама восхищается моей женщиной, а мне, как неандертальцу, хочется ударить себя в грудь и крикнуть: «Моя»!

Таня безумно стесняется. Она не привыкла к чужой теплоте, а мама распространяет свои флюиды слишком активно. Я не просил ее об этом, да и сама мама, я уверен, не понимает, что делает. Она всегда была такой — очень теплой и нежной. Всегда остро переживающей за своих детей. Настоящая мать и должна быть как она, разве нет?

Просить маму «притормозить» я не буду, потому что она такая и есть и всегда такой будет. Пусть Таня привыкает сразу, без какой-либо подготовки.

— Здравствуйте, — Танин голос дрожит, и я притягиваю ее к себе за плечи.

— Тань, познакомься, это моя мама, Виктория Сергеевна, и отец, Артур Борисович.

Папа подходит ближе, тактично пожимает руку:

— Что стоите на пороге? Проходите, мама уже стол накрыла, а я голодный, жуть! Вы не могли как-нибудь побыстрее в своих пробках стоять?!

Батя сдерживает улыбку, у Тани разве что уши не краснеют. Она поднимает растерянный взгляд на меня. А я… я просто тихо ржу, потому что ну это же батя! Что тут еще сказать.

Они тоже когда-то были молодыми и все прекрасно понимают.

Мама приходит на подмогу:

— Ой, тебе лишь бы детей смутить, Артур! — легонько толкает того в плечо.

— А я-то что? — батя оставляет на щеке у матери озорной поцелуй. — Я тут с голода помираю, а они над старым человеком издеваются!

— Да какой ты старый, бать? — смеюсь и веду Таню вперед.

— Нестарый, значит? — загораются глаза отца. — Это хорошо, потому что я зажечь с девочками еще могу, да! — горделиво.

Папе тут же прилетает легкий подзатыльник от матери:

— Я тебе зажгу с девочками! — угрожает смешливо.

Вот так. А вы как хотели? Генеральный директор, партнер, меценат и вообще большой человек тоже иногда получает подзатыльники от жены.

— Ты о чем подумала, женщина? — наигранно возмущается отец. — Я, вообще-то, имел ввиду внучек, а ты?

— Пока что у тебя только одна внучка, — подмигивает ему мать.

— Дык и что? За второй-то дело заржаветь не должно? — растягивает рот в довольной улыбке и подмигивает Тане.

Та сразу же закусывает губу и поднимает на меня веселый взгляд. Постепенно Таня оттаивает, вникает в разговор, даже встревает в дискуссию с отцом. Спорит с ним, не стесняясь, а отец, наоборот, остается довольный собой.

Мама наготовила много всего, но Таня аккуратненько перекладывает мне на тарелку запеченную рыбу, а вместо этого налегает на соленые грибочки и огурчики. Плохо ей, что-ли?

— Викуль, а давай наливочки тяпнем? — спрашивает отец у мамы, потирая руки.

— Артурик, у тебя давление! — отмечает мама назидательно. — Может, лучше я тебе смузи сделаю?

— Буэ! — он кривится. — Повод такой хороший, Викуль, давай по рюмашке? Танюш, составишь нам компанию?

— Ой нет, спасибо, — рыжая тут же отказывается.

— А чего так? За знакомство надо же!

Тут же вмешивается мать:

— Отстань от девочки, тебе сказали нет, значит, нет! — заговорщически подмигивает Тане, и та в ответ закусывает губу.

А что, собственно, происходит?

— Я тебе лучше клюковки запарю. Знаешь, какая у меня клюква отменная — кисленькая, ароматная, — окучивает ее лукаво. — Хочешь?

Таня облизывается:

— С удовольствием.

Едим, пьем, общаемся. В какой-то момент все неловкости отпадают сами собой. Ощущение такое, будто Таня была всегда в моей жизни, так легко она интегрируется в нее. Откидываюсь на спинку стула и расслабляюсь, плавая в разговорах своей семьи, как на волнах.

После тепло прощаемся. Таня сама обнимает мать, они о чем-то перешептываются, мама украдкой смахивает слезу. Это что такое? Пожимаю бате руку. Садимся в автомобиль и едем по вечернему городу.

— Мороженого хочется, — вдруг говорит Таня.

— Будет сделано, моя госпожа!

Рыжая смеется, а я сворачиваю к парку, выходим на улицу. Лето уже близится к концу, но ночью еще тепло, поэтому можно смело гулять всю ночь по улицам города.

Покупаю Тане мягкое мороженое, садимся на уединенную лавочку. Я притягиваю ее к себе, обнимаю.

— У тебя такая хорошая семья, — произносит неожиданно.

— Теперь это и твоя семья, — отвечаю уверенно.

— Так странно, — вздыхает вдруг, — как можно чувствовать себя спокойно среди практически незнакомых людей, но при этом не иметь возможности просто поговорить по душам с собственной матерью?

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, — вздыхаю. — В одном я уверен: моя семья никогда не обидит тебя и не причинит боли.

— Да ладно, — отмахивается Таня, — я пообещала себе не думать о матери. А за семью… спасибо, Слав.

Оставляю поцелуй на виске Тани.

— Я хотел еще кое-что сказать: я абсолютно ровно отношусь к алкоголю. Ты можешь спокойно выпить при мне, тебе не обязательно было отказываться.

Таня доедает мороженое и тихонько смеется:

— Я отказалась не из-за тебя, а потому что мне нельзя алкоголь.

— Нельзя? — вскидываю бровь, вспомнив, как пришел без спроса к ней домой и увидел бутылку вина. — С каких это пор?

— С тех самых пор, как я узнала, что беременна, — произносит счастливо и заглядывает мне в глаза.

До меня не сразу доходит смысл ее слов. Истина вливается в кровь, теплом растекается по артериям. В горле пересыхает, и я сглатываю. Опускаюсь на колени перед Таней, обхватываю ее за талию. Не зря меня тянуло сюда, как чувствовал. Сминаю одежду на талии и трусь носом, покрываю поцелуями живот. От каждого прикосновения Таня вздрагивает.

А у меня внутри так много всего. Щемит что-то, аж дышать становится больно, не вздохнуть, не выдохнуть. Опускаю голову и кладу ее Тане на колени.

Если есть там кто-то наверху, то спасибо, слышишь?! Я, наверное, не заслужил этого счастья в лице Тани и ребенка, но теперь это мое, и я никому не отдам его.

Поднимаю голову, выпрямляюсь, беру лицо рыжей в руки:

— Спасибо, родная.

Голос вообще не мой. Болезненно-хриплый. Но это от счастья и распирающей изнутри радости.

— Мы обязательно сделаем этого малыша самым счастливым, дадим ему всю нашу любовь, а у нас ее так много… да, маленькая?

— Это будет девочка, — шепчет мне в губы и всхлипывает.

— Уже известно? — удивляюсь.

— Я просто знаю.

— Девочка… я так хочу дочку. И еще дочку. И сына, — голос срывается. — Родишь мне потом сына, Танюш?

— Всех рожу, — всхлипывает и смеется мне в губы. — И сына, и дочек.

— Тогда, как честный человек, — лезу в карман шорт и вынимаю оттуда коробочку, — я должен жениться на тебе.

Открываю ее, достаю кольцо:

— Ты выйдешь за меня замуж?

— И в горе и в радости? — плачет.

— В болезни и здравии, — киваю.

— Люблю, — покрывает поцелуями лицо.

— Люблю, — возвращаю поцелуи.

Эпилог

Таня

— Волков, не беси меня, а то скажу нет!

— Я тебе скажу, Волкова! Только попробуй! — рычит Слава.

— Не Волкова я еще!

— А мы это сейчас быстро поправим, у нас регистрация через час.

— Регистрация через час, а у невесты нет букета! — топаю ногой.

Мой букет не привезли. Потому что не сделали. Потому что кое-кто забыл отправить эскиз флористу. И этот кое-кто сейчас отхватит.

— Потерпи. Сейчас принесут какой-нибудь.

— Что значит — какой-нибудь? — смотрю недовольно на Славу. — Давай еще полевых ромашек мне принеси!

— Ага, и за чудо-юдом сходи? Нет уж, дорогая моя, если ты думаешь, что из-за букета у тебя получится съехать со свадьбы, то ошибаешься!

— Без цветов не пойду.

Я беременная женщина, имею я право на психи?

— Соня! — кричит Слава. — Спаси меня, фея.

— Да тут я, тут, — забегает в комнату подруга.

Кладет на стол два букета, начинает разбирать их:

— Спокойствие, Таня. Сейчас мы из двух букетов сделаем один.

И она действительно собирает очень красивый букет, перевязывает его белой ленточкой и протягивает мне, опасливо заглядывая в глаза:

— Ну как?

— Он… он… он идеальный! — отвечаю искренне.

— Фух! — звучит в унисон от Сони и Славы.

— А теперь бегом в машину, опоздаем же! — Слава подхватывает меня на руки и выносит из квартиры.

— Вообще-то, полагается на руках выносить из ЗАГСа, — вредничаю.

— Доболтаешься, морковка, — угрожающе.

— Молчу-молчу.

А дальше нас затягивает круговорот: ЗАГС, роспись, фотосессия, ресторан. Мы решили отметить только со своими, но из-за того, что семья Волковых такая большая, нас собралось все равно много.

Даже Соня — и та со стороны Волковых, потому что сама скоро станет Волковой. С моей стороны только бабушка. Маму я тоже позвала, в пригласительном было два имени, но, очевидно, она решила, что есть нечто важнее свадьбы единственной дочери.

Что ж. Если ей от этого легче, пускай.

Рассматривая пустующий стул рядом с бабулей, уговариваю себя, что так даже лучше. Ну вот сидела бы она тут и бросала на меня недовольные взгляды, обязательно сказала бы что-нибудь нелицеприятное. Хорошо, если только мне, наедине, а не при всем честном народе.

Ни у кого из присутствующих не возникает вопроса о том, кто не пришел. А я, дура, запретила официантам убирать ее тарелку и лишний стул.

Ребенок всегда будет тянуться к своей матери, даже если эта самая мать не заслужила его любви. Наверное, это что-то на уровне инстинктов. И я снова уговариваю себя, что мне не больно. Вот же мой любимый рядом, держит за руку так крепко, что и упасть не страшно, — ведь знаю, что поймает, вовремя остановит.

Вот моя любимая подруга, украдкой глядя на меня, вытирает слезы счастья.

А вот моя новая семья. Виктория Сергеевна за эти несколько месяцев успела подарить мне столько любви, внимания и заботы, что в них утонуть можно. Отец Славы вообще мировой мужик. А братья как верные оруженосцы. Все это такая мощная стена, фундамент, на котором можно возвести все, что душе угодно.

Но самое главное — моя доченька, которая уверенно растет внутри. Животик едва заметен, но я ощущаю ее незримо и отправляю во вселенную столько любви, сколько у меня есть, чувствуя, как возвращается она мне в троекратном размере.

Опускаю руку на живот, глажу. Я тут, доченька, я рядом.

Мне же не должно быть больно. Не должно…

— Что-то не так? — с тревогой спрашивает Слава.

— Нет-нет, — уверенно вру и перевожу взгляд на бабушку.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя?

— Знаю, Слав, — улыбаюсь. — Ты не даешь мне усомниться в этом.

Обнимает, шепчет комплименты. Отмахиваюсь от мыслей, как от назойливых мух.

Открывается дверь, и в ресторан входит еще один гость. Держится у стены, передвигаясь быстро, стараясь остаться незамеченным. Проходит через зал и садится на стул рядом с бабушкой.

Стул, который ждал этого гостя.

Мама поднимает на меня взгляд и улыбается неуверенно.

Пришла.

Весь оставшийся вечер постоянно ловлю себя на мысли, что ищу ее взглядом среди гостей, проверяю: ушла или нет? Когда все начинают расходиться, мама оказывается рядом.

Интуитивно прикрываю живот, сглатываю вязкий ком. Люди вокруг расступаются, оставляя нас наедине. Слава уходит последним, посылая мне безмолвный знак вопроса. Я качаю головой, прошу его уйти. Так надо. Иначе она не скажет то, что хочет.

Будешь ругать? Пожалуйста, перестань обижать мою душу.

— Ты такая красивая, Таня… — слова даются ей тяжело. — Мы много говорили с твоей бабушкой. Поначалу я не хотела ее слушать, но потом поняла, что перешла все возможные границы и так дальше продолжаться не может. Я бы хотела отмотать время назад и вернуться в твое детство. Я бы постаралась измениться, исправиться. Тогда бы я смогла сделать все по-другому. Правильно. Но это не в моей власти, а исправлять что-либо уже поздно. Не высечь, не вырубить того, что было.

Сжимаю зубы, дышу через нос, сдерживая слезы. Каждое слово — как болезненная пуля в жизненно важные органы.

— Я переписала на тебя квартиру, забери, пожалуйста, документы у бабушки.

— А ты?

— Я решила уехать, Таня. Меня позвали на работу в другой город, и я согласилась. Так будет лучше. Для тебя в первую очередь. Ты прости меня, дочка. Может быть, когда-нибудь я вернусь и все станет по-другому. Ты простишь меня, а я смогу простить себя.

Смахивает слезу, целует в лоб, разворачивается и уходит. Горло сдавливает от рыданий:

— Мама, я буду ждать тебя, — кричу ей в спину.

Она замирает, ее спина дергается, как от удара. Мама медленно оборачивается, и я вижу, что ее лицо совершенно мокрое от слез:

— Теперь у меня точно есть причина вернуться.

Несколько месяцев спустя

— Перестань психовать!

— Скажи, как не психовать? Ты решила дома рожать? Чего в ванной улеглась?

— Переживаю схватки! — ору. — А ты мне совсем не помогаешь, только давление из-за тебя поднимается!

— Скажи, как мне не кричать, когда ты, вместо того, чтобы ехать рожать в больницу, плещешься в ванной!

— Ну что ж ты непробиваемый такой! Да у меня схватки еще несколько часов могут длиться! Я не хочу лежать все это время в больнице. Хочу в комфортных, домашних условиях.

— Ага. Ага. Родить ты тоже собираешься в комфортных домашних условиях?

Ходит из угла в угол.

— Ар-р-р! Да ты вообще не слышишь меня?!

Стону от схватки.

— Вот! — кивает показательно. — Очень даже слышу! Я звоню в скорую!

— Только попробуй!

Срывается, садится на пол, прижимает свой лоб к моему и шепчет горячо:

— Скажи, что мне сделать, Танечка? Скажи, я все сделаю. Все что угодно, девочка.

— Просто будь рядом, скажи, что любишь, — прошу, хныча.

— Люблю. Больше жизни люблю! Если бы можно было забрать твою боль, я бы сделал это.

— И даже родил бы за меня?

— Э-э-э-э, — чешет репу.

— Ну и сволочь ты, Волков, — замахиваюсь на него.

Перехватывает мои руки, целует пальчики:

— Успокойся. Я рядом. Потом будешь лупить меня сколько влезет, а пока ш-ш-ш, — целует мой мокрый от пота висок.

И я действительно успокаиваюсь. Проживаем с ним это вместе, я постоянно в контакте с доулой. Она координирует процесс, говорит, что делать, как дышать. Потом по ее команде Слава везет меня в роддом.

Тут уже нас ждет бригада и врач, с которым я договорилась заранее.

— Папа будет с нами рожать? — спрашивает врач.

— Нет, — качаю головой.

— Чего это? — удивляется Слава и шепчет мне на ухо: — В болезни и здравии, помнишь?

— Помню.

А дальше все как в тумане. Команды, уговоры, ласковый спокойный шепот Славы. Крик мой, крик ребенка — и легкость.

— Поздравляю, у вас девочка, три пятьсот, — кладут ее мне на живот.

Гладим дочку со Славой, он целует ее, меня. Окутывает своим теплом и самым родным на свете запахом. Говорит такие важные слова. О любви и о том, что он самый счастливый человек на всем свете.

Дни в роддоме тоже проходят быстро. Доченька потихоньку набирает вес, а я постепенно прихожу в себя. На выписке нас встречает семейство Волковых в полном составе. А еще моя бабушка. Мама за тысячи километров. Она иногда пишет мне, но все больше передает приветы через бабушку. Это ничего. Москва тоже не сразу строилась. Я верю в нее. Было бы неплохо, если бы она сама поверила в себя.

Дома куча шаров, цветов. Семейство тактично отказывается зайти в квартиру, настаивая на том, что сейчас нам нужен покой. Вместе со Славой кладем дочку на специальную подушку, умиляемся, щупаем пальчики, гладим нежное личико, расцеловываем.

Делаю фотографию и отправляю ее вместе с сообщением:

«Твоя внучка Варвара».

Я не жду ответа. Я вообще ничего не жду.

Но ответ приходит сразу же.

«Самая красивая на свете девочка. Я бы хотела с ней познакомиться».

Да… вот теперь мне точно не больно.

Конец