Глава 26. Мама, скажи, что похолодало, скажи, что по мне скучала
Слава
Не сказать, что у меня есть опыт знакомства с родителями или семьей своих пассий, но встреча с мамой и бабушкой Тани была… странной.
И если с прекрасной Маргаритой Львовной все ясно как божий день, то с матерью рыжей полнейшие непонятки. Может, Таня вообще удочеренная? Она не похожа на женщин своей семьи. Те светловолосые, Таня рыжая, как огонь. Да и комплекцией отличаются.
Ночью сплю как убитый, а поутру, в восемь часов, стою у дверей столовой. А что? Я человек простой: сказали — иди, ешь. Я иду и ем. После сытного завтрака прыгаю в тачку и еду в больничку. Тут меня уже ждут. Та самая Елена Николаевна, дама лет пятидесяти, и, очевидно, ее дочь — потому что вот тут сходство налицо.
Елена Николаевна не теряется и откровенно сватает мне свою Марию. Двадцатипятилетняя Мария рдеет от похвалы и стреляет глазками. Я вежливо киваю каждому восторженному слову, но напоминаю, зачем я вообще тут:
— Елена Николаевна, в чем первоочередно нуждается больница? Давайте начнем с самого критичного.
— А у нас все критичное, Вячеслав Артурович. Вот, например, аппарат МРТ сдох несколько месяцев назад, еще цветы прошлогодние цвели. Под замену, ремонту не подлежит. А кушетки вы видели в процедурной? Да и ремонт не помешал бы в половине палат…
И давай гонять меня по кабинетам. Работы непочатый край. Больничка и вправду нуждается в финансовой помощи. Делаю себе пометки. Надо как-то связаться с отцом, сообщить ему обо всем.
— Елена Николаевна, откуда можно позвонить?
— Так со стационарного. У нас вышка завалилась пару месяцев назад, а починить никак не могут. Ураган сильный был, так мы теперь, как древние люди — телеграммы друг другу шлем.
Сжимаю зубы, чтобы не ляпнуть дурость, о том, что Елена Николаевна наверняка реально когда-то отправляла эти самые телеграммы. Возраст все-таки…
— Можно сходить на холм, — Мария прикусывает губу. — Там ловит. Я покажу.
— Не надо! — слишком спешно.
Неловкая пауза разрывается криком какой-то медсестры:
— Елена Николаевна, там Львовну на скорой привезли! Подозрение на инфаркт!
— Да как же так! — взмахивает врач руками.
— Маргарита Львовна? — переспрашиваю я. — О ней речь?
— Вы знакомы? — спрашивает та на бегу.
— Вчера познакомились.
Забегаем в приемный покой, где лежит бабушка Тани, а рядом трясется девушка, причитая. Замираю в дверях.
— Все в порядке, ложная тревога, — констатирует врач, снимая перчатки.
— Ох и напугала ты нас, бабушка! — теперь уже рыжая хватается за сердце.
Непонятно, кого нас, потому что матери Тани здесь нет. Возвращаюсь в коридор и сажусь на лавочку. Через несколько минут из палаты выходит вполне себе бодрая Львовна под руку с Таней.
— Как вы? — подрываюсь с места.
— О, Славочка, и ты тут! — воркует. — Кризис миновал.
— Угу, — бурчит Татьяна, — у меня вообще подозрения насчет правдивости твоего приступа. Уж слишком все зрелищно было!
— Вот доживешь до моего возраста… — и подмигивает мне.
Ну дела… Давлю улыбку.
— Славочка, подвезете меня домой?
— С удовольствием! А вы не знаете, откуда позвонить можно?
— Вот высадишь меня и с Танюшкой на холм пройдетесь. — Коварная женщина Маргарита Львовна.
Оставляем бабушку дома и идем пешком по улице.
— Может, на машине?
— Не проедем, — рыжая уверенно шагает вперед. — Да и недалеко тут.
Покорно иду за ней.
— Тань, я в город сегодня еду. Поехали со мной?
Кусает губу, идет, не поднимая взгляда от земли. Ожидаю, что пошлет меня, но она удивляет:
— Вообще-то, мне уже пора возвращаться. Загостилась. Да и в рваных джинсах ехать не хочется. Если тебе не сложно, я бы с удовольствием поехала с тобой. Следующий автобус только завтра вечером.
— Отлично, — не верю своему счастью. — Тогда сейчас позвоним, и я через часик заеду, да?
— Угу, — обнимает себя.
Взбираемся наверх. Оглядываюсь. Засматриваюсь окружающей красотой. С небольшой вершины виден пруд, окруженный лесом, поле, усеянное мелкими цветами. Колоритно тут у них.
— Красиво, — втягиваю воздух.
— Еще как, — улыбается, разглядывая панораму деревни.
Достаю телефон и звоню бате, отчитываюсь.
Обратно идем в молчании. Таня немного сторонится меня, но я не настаиваю. Понял уже, что нахрапом нельзя. Тут надо аккуратно. Расходимся, обронив друг другу короткие фразы. Через час я приезжаю к дому Маргариты Львовны.
Из дома выходят женщины. Мама Тани отчитывает бабушку:
— Иди в дом, я сама провожу Татьяну. Мам, тебе отдыхать надо!
— В гробу отдохну!
— Бабуль, может послушаешь маму? — добавляет Таня жалобно.
Затем бросает короткий взгляд на маму, но та смотрит куда угодно, но не на дочь. У меня подгорает почему-то.
— Славочка, возьми, — бабушка протягивает пакет. — Там малинка, варенье и огурчики соленые.
— Спасибо, — с радостью принимаю дары.
— Пока, бабуль, — первой Таня тянется к бабушке, они крепко обнимаются.
Маргарита Львовна крестит на дорожку внучку. Следом Таня нерешительно, буквально на секунду, замирает, а после тянется к своей матери. Распахивает для нее объятия, целует в щеку. Ангелина Викторовна оставляет короткий, какой-то смазанный поцелуй и хлопает дочку по рукам, как бы говоря, что довольно объятий. Но Таня продолжает крепко обнимать ее.
— Ну все, хватит, — звучит как-то резко голос матери рыжей.
Отворачиваюсь. Не могу я на это смотреть. И влезть не могу — нельзя пока мне, не моя территория. Но как, блядь, на это можно равнодушно смотреть?!
Садимся в тачку. Трогаемся. Смотрю в зеркало заднего вида: бабушка крестит нашу отъезжающую машину. Фигуры матери не видно, я едва улавливаю ее спину, скрывающуюся во дворе.
Таня всхлипывает. Раз. Еще раз.
Господи, девочка, как боль твою забрать-то?! Нахожу ее руку и сжимаю ее.
Глава 27. Знаешь, моя душа рваная — вся в тебе
Таня
Вливаюсь в свою неприметную жизнь. Все то же: съемки, обработка фото. Славу не видела уже несколько недель. Он у нас снова укатил в далекие дали. И мне грустно.
Мысль о том, что я, в общем-то, скучаю по нему чисто по-женски, прижилась и пустила корни. Ладно, надо быть взрослой девочкой и смотреть фактам в глаза.
Он звонит. Так часто, как может, с учетом разных часовых поясов и расстояния больше чем в пять тысяч километров. Часто рассказывает мне о том, что видит. О природе, немного об особенностях быта местного населения. Грозится, что в следующий раз возьмет меня с собой, чтобы я тут не скучала. А ведь я скучаю.
Потому что каждый день все чаще ловлю себя на мысли, что все не то — не мое, не про меня. Чужое оно мне. Получается так, да. Но разве это говорит о том, что все сделано с душой? Сонька горит — это видно. Димка ее поддерживает во всех начинаниях, и та чувствует опору и поддержку, летает…
А я лишь голову с земли поднимаю и в небо смотрю, понимая: все не то…
Тушу сигарету и кривлюсь. Бросать надо, не дело это. Беру со стола трезвонящий телефон.
— Привет, Сонь, — здороваюсь с подругой.
— Танюш, помнишь, Аню, жену Влада? Она нас приглашала в свою кондитерскую. Давай заглянем, а? Так сладенького хочется — жуть!
Зачем-то смотрю в календарь, хотя знаю, что там пусто и планов на день у меня не было.
— Давай съездим, — киваю, хотя она и не увидит. — Ты с Димой будешь?
Димка хороший, но сейчас у меня такое настроение, что я не хочу портить его возлюбленным.
— У Димки работы непочатый край, а у меня денек выходной выдался. Дай, думаю, встречусь с подругой!
— Правильно думаешь! — бодрюсь.
Открываю шкаф и инспектирую его содержимое. Уже середина июня, на дворе тепло, поэтому сарафан и сандалии — то, что надо! Заплетаю волосы в косу, подкрашиваю ресницы и чмокаю спящего Василия.
— Баб в мое отсутствие не водить.
Кот открывает один глаз, явно проверяя, не поехала ли у меня кукуха.
Надеваю рюкзачок и выхожу. До кондитерской решаюсь пройти пешком. Погода — кайф! Отчего бы не прогуляться, не подышать свежим воздухом.
Захожу в большую и светлую кондитерскую. Тут очень красиво и пахнет — просто закачаешься. Соня уже сидит с Аней. Они явно сдружились, потому что весело щебечут о чем-то.
— Привет, девчонки, — улыбаюсь и целую их по очереди в щеки.
— Танюш, ты скоро совсем прозрачная станешь! — с тревогой смотрит на меня Соня.
Я снова похудела, знаю. Настроения нет. Аппетита нет. Готовить не для кого. Только на сигаретах и держусь. Дура.
— Танюш, давай принесу тебе сет из пирожных? — предлагает Аня.
— Это как?
— О, это мини-пироженки. Всего двенадцать разных видов: эклеры, макаруны, корзиночки и так далее, — Аня говорит обо всем с таким энтузиазмом, что я не могу отказаться и киваю.
Аня отходит.
— Танюш, ты как? — Соня находит мою руку.
— Да нормально все, — вскидываю брови.
— А по виду и не скажешь, — поджимает губы. — Грустная, серая. Голос безжизненный.
— Глупости, — отмахиваюсь и натягиваю улыбку. — Сонечка, у меня все прекрасно, правда!
Калинина кусает губы:
— Скучаешь по нему?
— Безумно, — выпаливаю, не успевая обдумать свои слова.
Сжимаю челюсти. Ч-черт.
— Не надо, — подруга берет мою руку. — Я вижу все, Танюш. Не закрывайся, пожалуйста.
— Да не закрываюсь я, — сопротивляюсь вяло. — Просто непонятно, о чем говорить. Мы по-прежнему никто друг другу.
— Но разве это так? — мягко улыбается.
— Запуталась я во всем, Сонь, — кусаю губу. — В чувствах своих запуталась, в жизни. Что хорошо, что плохо? Где ответы взять?
— В сердце.
— Не верю я сердцу. Ломаное оно у меня, со сбоями работает. На него полагаться — так себе занятие.
Возвращается Аня и ставит передо мной большую тарелку с пирожными и чай, садится.
— Спасибо! — утыкаюсь носом в чашку. Не могу при Ане обсуждать свою жизнь — все-таки чужая мне, хотя вроде неплохая.
Сейчас она выглядит разъяренной.
— Анют, случилось чего? — спрашивает Соня.
— А, — отмахивается та, — нашему кондитеру нужен помощник. Никак найти не можем. Сотрудница уходит в декрет через две недели, а у нас даже на примете никого нет!
— Почему? Сложная работа? — спрашиваю я и кладу в рот мини-маффин. Стону: — М-м-м! Фкуфно!
Аня улыбается:
— На здоровье. На самом деле, сложного ничего нет. Мы даже готовы обучать всему в процессе. Нужен только адекватный и ответственный человек.
Соня подпирает рукой подбородок и вздыхает.
— Можно я попробую? — спрашиваю у Ани.
Подруга шокированно открывает рот, Аня оживляется.
— Правда?
— Да.
Я давно уже думаю об этом. Фотография все-таки не совсем мое. Это занятие всегда было скорее попыткой перекантоваться перед чем-то большим.
— Какая крутая идея! — восхищается Соня. — Анют, бери ее, не пожалеешь! Знаешь, какие вкусные пирожные Таня готовит?! Пальчики оближешь!
— Это нам будет только на руку. Тань, но как же твоя работа? — Аня беспокоится.
— Я давно хотела ее сменить. Готовить я люблю, десерты в том числе. Правда, санкнижки у меня нет.
— Это все мелочи, — отмахивается. — Она делается за пару дней. Но ты уверена, что готова полностью сменить род деятельности?
— Уверена на все сто! — отвечаю решительно. — Только дай мне пару недель на то, чтобы все долги раздать.
— Решено! Как раз сделаешь санкнижку! — счастливая Аня хлопает в ладоши, Соня поочередно смотрит на нас с девушкой, сомневаясь.
А я отчего-то вообще не сомневаюсь. Чуть ли не впервые в жизни я делаю то, что хочу.
И самое главное — мне совершенно плевать, что скажет на это мать.
Глава 28. Когда-нибудь, может, и бред, но я приду на свет
Таня
— Чур первый тортик — мой!
— Ты на другом конце света, пока доедешь, тортик плесенью покроется. Угощу кого-нибудь, кто поближе.
— Ар-р! Это кого? — рычит, но в голосе смешинки.
— Да хоть брата твоего — Димку!
— Брата можно. Хоть Димку, хоть Влада. От Лехи подальше держись, он этот торт вместе с рукой оттяпает, — смеется.
И я смеюсь вместе с ним.
Уже конец июня, Слава все никак не вернется из своей затянувшейся командировки, а я… чахну без него. Улыбка его нужна и руки сильные. По телефону мало его — нескольких часов в день и тонны бессмысленных сообщений.
— Когда ты вернешься? — спрашиваю, сглатывая.
Решилась. Выдыхаю бесшумно.
— Соскучилась? — шутит.
Безмерно — но не признаюсь. Вместо этого привычное:
— Пф-ф! Вот еще!
А сама чувствую: он знает все. Не скрыть за колкостями ничего.
— Жди меня, рыжая, и я вернусь. Почти закончил. Тут проблемы возникли, уж думал, не разрулю. Но получилось все.
— Это хорошо. А у нас ирисы зацвели. И акация. А еще тут очень тепло.
— А мне тепло от твоего голоса, — без насмешек, без масок.
И это правда как ножом по сердцу. Губы дрожат. Ну вот, давай, разревись тут еще, дурында!
— Поедем на море? — спрашивает севшим голосом.
— Я к бабушке с мамой уезжаю, они ждут.
— Без вариантов?
— Прости, — вздыхаю. — Я обещала бабушке.
— Бабуля мировая у тебя, — с теплотой в голосе.
Про мать ни слова. И я молчу. Потому как что сказать, понятия не имею. Он все видел и понял. А я вот двадцать восемь лет уже ничего понять не могу.
Мне бы просто сказать пару слов, чтобы правду почувствовать.
— Когда в кондитерской приступаешь к работе?
— Как вернусь. Там сотрудница как раз последнюю неделю дорабатывает.
— Не жалеешь, что решилась на изменения? — интересуется настороженно.
— Нет, — отвечаю уверенно. — Слав, я же ведь пошла в эту сферу только из-за Сони.
— Как это?
Вздыхаю.
— Я потеряна была. На распутье. Куда идти? Столько дорог, а страха еще больше. Одно знала: по специальности работать не смогу. А тут она. Говорит, как здорово было бы, если бы я фотографировала, а ты фотошопила! Вот и все. А сейчас чувствую — в правильном направлении иду.
— Рад это слышать, морковка. Но чур первый твой торт — мой.
— Твой-твой. Ты только вернись…
— Вернусь, рыжая. Вернусь.
Собираю вещи. Беру побольше, потому что планирую провести с семьей почти неделю. Василия оставляю к Соне. Особенно этому факту радуется Дима. Как всегда еду в деревню на автобусе. Духота — жесть. Кондей не работает, обмахиваюсь газетой, услужливо отданной дедушкой по соседству.
На автовокзале привычно никто меня не встречает. Бабуля пешком так далеко не ходит, а мама… мама тоже так далеко не ходит. Из-за меня так точно.
Трясу головой, бреду с толпой через пролесок. Нормальная дорога есть, но так быстрее. Да и тенек — хорошо… Толпой выходим к поселку, разбредаемся в разные стороны.
Захожу во двор. Окидываю взглядом местность. Красота — все вокруг зеленое, сочное стоит. С улыбкой захожу в дом. Бабушка спешит обниматься, делится новостями.
— Ты лучше скажи, как твое самочувствие?
— Да что будет мне? — машет рукой. — У меня, Нюшенька возраст такой, что каждый день да болит что-нибудь. Не привыкать.
— А мама где? — В доме тишина.
— Так она это, к соседке пошла. У них там посиделки.
— Посиделки, — эхом.
Бабушка тяжело вздыхает.
— Прости ты меня, — на глазах у нее слезы.
Подрываюсь к ней, обнимаю так крепко, как могу.
— Бабуль, ты чего? — сама уже реву.
— Беспомощна я, Танюша. Не получается у меня.
— И не надо, бабуль. Разве можно заставить? — мой голос дрожит, вибрирует.
— Глупая, глупая она, — роняет голову ко мне на плечо.
Плачем. Вдвоем. А что еще остается делать, когда действительно не заставишь любить?
Глава 29. Я невозможно скучаю, я очень болен, я почти умираю
Слава
Трясет нещадно. Самолет будто вот-вот развалится прямо в воздухе. Цепляюсь за образ рыжей, вижу ее конопатое лицо и зеленые глаза. Закрываю глаза. Дождись меня, девочка, дождись. Тряска заканчивается.
Садимся несколько жестко, но и на том спасибо. Народ аплодирует и спешит в давку, чтобы свалить отсюда поскорее. Понимаю их.
Снова меня встречает Ромка.
— Брат! Ты не брат, а Будулай! На Дальнем Востоке что, ножниц нет в магазинах? — ржет над моей небритой мордой и отросшими волосами.
— Знаешь, какая там холодрыга? Я утеплялся как мог! — улыбаюсь, обнимая брата.
— Так лето ж! — Ромка открывает рот от шока.
— Это у вас лето! А там — Дальний Восток, так-то!
— Погнали! Батя ждал тебя на прошлой неделе.
— Форс-мажор, — развожу руки в стороны.
— Понятно, — подхватывает мой чемодан и кидает его в багажник.
Водитель везет нас в офис, а я, как реально какой-то дикарь, рассматриваю город. Отвык я от цивилизации, хотя на Дальнем Востоке с этим проблем нет, но все же жизнь иная.
— Ты как там на чужбине, не заскучал? — косится брат на меня.
Доходит не сразу.
— Я не бухал.
— А я не об этом спрашивал.
— Ну да.
— Да ну.
Вот и поговорили. Злиться мне нельзя — обычная тревога за меня. Тревога и недоверие. Винить семью в этом нельзя. Сам виноват, никто в глотку не вливал.
— Скулил в подушку от тоски, вот и все, — отвечаю как можно добродушнее.
— По рыжей своей тосковал? — Ромка лукаво сужает глаза.
Усмехаюсь, не отвечая.
— Молчишь, морда волосатая? — ржет. — Молчи-молчи. У тебя даже сквозь растительность все видно. — Водит пальцами в воздухе возле моего лица. — Всё-о-о тут написано.
Смеюсь. Лицо Тани перед глазами постоянно. Фотки ее затерты до дыр. Знала бы, что я делал с ними… врезала бы. Но что поделать, се ля ви. Я там на подножном корму был. Инет говно, порно не тянет. Да и нахера инет, когда она везде мерещится и во снах приходит каждую ночь.
В офис негоже в таком виде приезжать, но я с дороги, мне простительно. Потертые джинсы, кроссовки и футболка — похрен. Инфа важнее.
Секретарша глазами хлоп-хлоп. Не узнает меня, но и не тормозит, потому что рядом Ромка.
— Роман Артурович… — затем неуверенно: — Вячеслав? Артурович...
— Доброго утречка, — подмигиваю ей.
Заходим к бате. Тот восседает в кресле и с нашим приходом отрывает взгляд от бумаг.
— Рома, ты кого привез?
Брат сгибается от хохота.
— Где ты взял этого йети?! Я ж посылал за Славкой.
Смеюсь, подхожу ближе. Батя встает мне навстречу. Обнимаемся так крепко, что дышать тяжело.
— Сынок… — тихо мне в ухо и еще крепче прижимает к себе.
Рассаживаемся. Секретарша приносит три чашки кофе. Пью, хотя воротит от него. Почти месяц там не жрал нормально — в артериях вместо крови течет кофе.
— Схуднул, — констатирует батя.
— Наверстаю.
От тоски я похудел.
От тоски по рыжей своей. По колючкам ее и глазам ведьминским.
— Вот доки, бать, — протягиваю папку. — Все готово. Можно подписывать контракт. Юристы все нюансы отметили, по замечаниям корректировки внесли.
Разговариваем по делу. Отец и так в курсе всего, поэтому мой доклад получается коротким, сжатым.
— Давай, Славик, поезжай домой, отдохни, — батя отпускает меня кивком головы.
— Отец, я хотел несколько дней выходных взять. Мне съездить кое-куда надо.
— Куда? — он округляет глаза. — Ты ж только вернулся.
— Надо мне, бать.
— Да к девочке своей он едет, — сдает все явки и пароли Ромка и закатывает глаза.
Отец расцветает:
— К девочке — это хорошо. К девочке — это правильно. Поезжай. Только ты бы отдохнул для начала с дороги, сынок.
— Да я в самолете поспал, бать.
Пизжу, и он это знает.
— Только аккуратно, сынок.
Собираюсь в путь, но для начала мне нужно сделать кое-что.
Глава 30. Прости меня мама, за то, что вырос рано
Слава
Хата моя холостяцкая выглядит безжизненно. Еще бы. Хозяина больше месяца не было. Знаю, мать наведывалась сюда, компанию для уборки присылала. Тут ни пылинки, все на своих местах, но все равно как-то тускло.
Безбожно потрошу чемодан, ибо там нет ни одной вещи, которая может мне сейчас пригодиться. Сплошь теплые брюки и свитера, а на дворе нынче лето вовсю шпарит.
Достаю летнюю одежду и вновь собираю чемодан, накидывая в него шорты и футболки. Решаюсь набрать Татьяну, но мне ожидаемо отвечает робот. Видимо, в ее деревне вышку так и не починили.
Набираю другой номер.
— Мам!
— Сыночка! — на том конце провода разливается теплота.
— Я заеду?
— Спрашиваешь!
Прыгаю в монстра Владика — брат благодушно разрешил мне поюзать его — и еду к родителям за город. Как раз по дороге к рыжей.
— Мамуль! — кричу с порога.
Мама выходит из кухни, вытирая полотенцем руки.
— Что за бородатый медведь? Я тебя не знаю! — сдерживает улыбку.
— Привет, мамуль, — обнимаю ее.
Мама проводит рукой по моим волосам. В глазах столько нежности, что затопить может.
— Оброс, исхудал! — сетует. — Быстро на кухню! Я как раз мясо по-французски приготовила.
— Как, кстати, у вас с французами?
— Жадные сычи, — качает головой, накладывая мне мясо в тарелку. — Патентом с клиникой делиться не хотят, сумму заоблачную требуют. Ну ничего, где наша не пропадала?
Подмигивает, улыбаясь, и ставит передо мной тарелку с приборами. Свободной рукой треплет за волосы, целует в макушку.
— А мне нравится, — и улыбка умилительная, будто мне не тридцать, а три.
Впопыхах, вкратце рассказываю, как дела. Запихиваю в себя еду с нечеловеческой скоростью, потому что оголодал, да. Мать смотрит со стороны и, поджав губы, качает головой, но молчит, не отчитывает. Только вздохи тяжелые изредка.
Наливает мне огромную чашку чая, кидает в нее щедрую ложку сахара и дольку лимона. М-м-м, все как я люблю, только вот…
— Мам, а можно кофе?
— Чай пей!
И я пью, потому что с мамами не спорят. Когда чашка пустеет, уношу ее в раковину и мою. Сажусь обратно.
— Мам? — сглатываю.
— М-м-м?
— А почему мать может не любить своего ребенка?
Занавес.
У матери на глазах слезы, она быстро моргает, пытаясь переварить вопрос. А я мысленно закатываю глаза. Идиот? Идиот! По-нормальному спросить не мог? Обязательно вот так начинать было?
— Славочка… мы же тебя всегда… все для вас с братьями… любили и любим, даже когда вы лбами непробиваемыми стали… или ты простить нам не можешь, что в лечебницу отправили? Так ты же добровольно, мы не насилу тебя… Господи, батюшки… Как же так… неужели я недодала тебе любви?!
И все. Водопад.
— Мамуль!
Подскакиваю и обнимаю ее так сильно, как только могу.
— Вы с отцом вообще мировые! Самые-самые лучшие! Ты прости меня, мам, ладно? За все прости. За то, как вел себя, за то, что опустился. Дурак я. Только моя вина в этом, заигрался я… столько дел наворотил, мам. Не замолить моих грехов. Но твою любовь я всегда чувствовал, знал, что ты рядом.
Мама успокаивается. Вытираю слезы с ее лица, сам тяну носом воздух, потому что видеть материнские слезы выше моих сил.
— Что ты наделал, Слав?
— Девочка у меня тогда была. Прямо перед рехабом, — сглатываю. — Забеременела от меня, мам. Пришла ко мне, когда я вдрызг пьяный был.
Снова слезы. Вытираю.
— Я денег ей на аборт дал. И она сделала его.
— О господи, — закрывает лицо руками.
Сажусь на стул, потому что сил в ногах нет. Мать тихонечко скулит. И я вместе с ней. Молчим.
— Я люблю ее, мам.
— Это та девочка, которая была на маскараде?
— Да.
Мать медленно приходит в себя, я заново переживаю события. Она встает, капает валокордин в стакан, выпивает, садится обратно. Кладет руку мне на плечо, сжимает его.
Вот оно.
То, что не нуждается в объяснениях. То самое чувство, когда ты понимаешь, что тебя любят независимо ни от чего. Вопреки всему. Даже зная, что ты, в общем-то, не очень хороший человек.
— Я почему спрашиваю… Ее мать не любит… это видно, понимаешь?
— Понимаю, — нерешительно. — И нет. Не понимаю.
— Я познакомился с ее мамой и бабушкой. Бабушка души в Тане — так ее зовут — не чает. А мать… для матери ее будто не существует.
Мама молчит, обдумывает.
— Я не знаю, как это объяснить, сынок. Я вас с братьями буду любить всегда, неважно, что вы сделаете, какой проступок совершите, ведь вы мои дети, моя плоть и кровь. Не знаю, как можно не любить своего ребенка.
— Можешь дать совет?
— Могу. Если любишь — залатаешь дыры. Они останутся, ведь недолюбленные дети проживают свою жизнь, неся это бремя и понимая все до самых мелких деталей. Материнскую любовь ты не заменишь, но можешь дать свою, которая излечит больную душу. Шрамы останутся, но это лучше боли.
— Я сделаю, мам, — уверенно. — Может, поговорить об этом с ней?
— Нет. Пока сама не заговорит — не надо. Она не очень к тебе, да? После всего, что было?
— Шаг вперед — два назад.
— Ничего, ты упертый, справишься. Главное, не сломай снова девочку. И, Слав, привози ее к нам. Познакомимся по-людски.
Усталая улыбка и короткий поцелуй в висок.
— К ней поедешь?
— Поеду.
— Давай, с богом!
Глава 31. И за руку тебя, милый мой, заберу я с собой
Таня
— Танюх, айда с нами сегодня? — Светка складывает мои покупки в пакет и стреляет в меня коварным взглядом.
— Куда это?
— Ты чего! Иван Купала же!
— Ох ты ж! Точно!
Девчонки в деревне всегда любили этот праздник. Несколько лет подряд я проводила этот день с ними. Было весело, да и вообще… Какой-либо мистичности этот праздник, конечно, лишен. Все делается больше для развлечения, коих в деревне не так уж и много. Но думается мне, каждая девчонка, сплетая вечером венок, нет-нет, да и мечтает выйти замуж.
— Во сколько вы собираетесь?
— В девять. Приходи! На закате венки сплетем и начнем.
Смеюсь. Дурость такая, но чего дома сидеть?
— Ладно, приду. Форма одежды парадная?
— Попробуй только в купальнике притащиться! — веселится и тут же серьезнеет, улыбка сходит с лица. — Тш-ш, смотри, Кузьминична, Яга наша, пожаловала.
Оборачиваюсь. По проходу, среди стеллажей с продуктами, идет старожилка нашей деревни. Кто-то называет ее ворожеей, кто-то ведьмой, а кто-то обычной деревенской сумасшедшей. Местные дети кличут ее Ягой за то, что живет на окраине деревни, у самого леса. Обособленно и отстраненно.
Моя бабуля относится к ней с почтением. Ходит периодически к Кузьминичне, берет у нее травки всякие. Ничего особенного — обычные сборы от высокого давления и для хороших сновидений.
Женщина выглядит немного устрашающе, но алло! Ей под сотню лет! Точный возраст неизвестен. На голове платок, в руках трость. Не глядя на нас, выкладывает из корзинки продукты.
Ведьма ведьмой, а обед по расписанию. Усмехаюсь своим мыслям и ловлю на себе ее внимательный взгляд.
— Здравствуйте, — голос резко садится.
Та не отвечает, просто кивает.
Светка стреляет в меня глазами, наверняка задаваясь вопросом, все ли у меня в порядке с головой. Кузьминична расплачивается со Светкой.
— Всего доброго, — та посылает старушке дежурную фразу.
Женщина пытается взять пакет, но тот с виду выглядит тяжелым, ее сухонькие ручки не допрут, да и идти далеко.
— Я помогу, — подрываюсь.
Светка крутит пальцем у виска, мол, дура. Я лишь отмахиваюсь. Ну что за бредни? Она обычная старуха, а не исчадье ада.
Отбираю у Кузьминичны пакет и тяну. Тяжело, но что поделать? Назвался груздем, как говорится…
— Меня Таня зовут, — отчего-то решаю представиться.
Ну не в гробовой же тишине идти.
— Знаю. Ты внучка Маргариты.
— Угу.
Поразительно, но даже для нее я внучка Маргариты, а не дочка Ангелины. Ухожу в себя, снова размышляю.
— А я в гости приехала, — капитан Очевидность просто.
— Правильно, что приехала, — серьезно.
Башка пустая. О погоде, что ли, поболтать с ней?
— Я стараюсь раз в несколько недель приезжать.
— Зря.
Поднимаю голову, замедляясь. Кузьминична тоже притормаживает.
— Почему?
— Твое место не тут.
Нет у меня моего места, так и хочется крикнуть, но я решаю просто не отвечать. Очевидно, разговора у нас не получится. Идем в молчании. Доходим до калитки, женщина открывает ее и пропускает меня первой.
Домик у нее маленький и старый. Вокруг много вековых деревьев, небольшая грядка засажена вполне себе стандартным набором овощей и трав. Кузьминична открывает дверь в дом и заходит. Я следом.
Я впервые у нее в доме. Странно тут, конечно. Внутри сразу становится тревожно как-то, убежать хочется. Стряхиваю с себя морок. Дурь все это.
Женщина указывает пальцем на стол, и я ставлю туда пакет.
— Что ж, пойду я.
— Постой, — а голос у нее… мама…
Мурашки по рукам, и волосы на загривке шевелиться начинают. Сглатываю.
— Садись.
И я, как завороженная, сажусь. Наблюдаю за Кузьминичной, которая что-то колдует на кухне. Кидает травку в глиняную чашку, заливает ее кипятком.
Слежу за всем, как за фокусом, хотя по факту ничего необычного не происходит. Она просто хочет напоить меня чаем. Это. Просто. Чай.
Упускаю момент, когда Кузьминична оборачивается. Смотрит сквозь меня каким-то нечеловеческим взглядом, стеклянным. Белесые глаза сканируют что-то во мне, будто душу наизнанку выворачивают. Она крутит чашку в сморщенных руках и гипнотизирует… гипнотизирует… Из платка показывается седая прядь. Тонкими губами женщина дует на чашку, перебивая парящую струйку, а мне кажется, что она что-то нашептывает, хотя губы не двигаются. Шепот на каком-то ином уровне, словно из параллельной реальности.
И чудится мне, будто на улице птицы петь перестают, да и темнее становится, хотя солнце в зените. Будто замедляется все, и я вместе с этим миром.
Сердце так отчаянно бьется, что, кажется, этот гул слышит даже хозяйка дома. Горло схватывает спазмом. Это все от лукавого! Дура Светка, настращала меня. И я повторяю, как мантру: все порядке, мне не сделают больно.
Женщина сокращает расстояние между нами в два бесшумных шага и протягивает глиняную чашку, а я, завороженная, принимаю ледяными руками горячую посудину.
— Пей, — взгляд ее прожигает.
И я пью, не задавая вопросов. Жадными глотками, потому что от всей этой атмосферы горло сухое, будто за всю жизнь ни разу не знало воды. Вкус странный, с преобладанием горечи, совсем мало сладости. Жидкость попадает в тело, и сразу же разливается тепло внизу живота, даже спазмом сводит.
Сглатываю, со страхом глядя на Кузьминичну:
— Что вы мне дали?
— Отвар. Чтобы ночью не замерзла.
Что это я вижу?! Улыбку? Она реально улыбается. Совсем чуть-чуть, лишь уголками губ, но это улыбка. Надо валить.
— Спасибо, — встаю.
— Не спеши.
Берет со стола кувшин, в котором стоит красивый букет из полевых трав. Свежий, видно, что сорван совсем недавно. Кузьминична разбирает его на столе, задумчиво перекладывает веточки из стопки в стопку и приговаривает, не глядя на меня:
— Ромашка — чистота и верность. Василек — красота. Мальва — любовь. Тысячелистник — свобода.
Перевязывает пучок красной лентой, а мне вновь чудится шепот. Кузьминична протягивает мне букет.
— Вплетешь сегодня в венок.
— С-спасибо, — сглатываю.
Откуда она узнала про то, что мы с девочками собрались сегодня отправиться к пруду на празднование? Ворожея!
Ой, дурында! Наверняка она услышала, как я со Светкой говорила. Надумала, накрутила уже с три короба. Домой! Домо-о-ой! Сейчас же.
— До свидания.
Разворачиваюсь, чтобы сбежать из этого места. В дверях торможу, будто натыкаюсь на невидимую стену.
— Я буду ждать тебя, — мне в спину.
Меня? Куда? Зачем?
Оборачиваться ссыкотно, будто я не взрослая девка, а десятилетка, которая реально верит в чудищ! Именно поэтому я трусливо сбегаю, не в силах поборать страх.
А через пару часов мама принимается меня отчитывать:
— Вроде девка взрослая, а веришь в какую-то дребедень!
— Мам, да мы просто с девчонками повеселимся.
— Лучше б назад в город поехала да мужа нормального нашла, чем с деревенскими девками дурью маяться! — мама так демонстративно фыркает, что я, не сдерживаясь, закатываю глаза.
Нет, вот обязательно мне настроение портить? Господи, да мы просто костер с девчонками пожжем на берегу, сосиски пожарим да по стаканчику вина выпьем. Преступление — жесть.
— Ой! — бабуля упирает руки в боки. — Давно ль ты забыла, что сама девка деревенская?
Бабулю лучше не злить, да. Она вообще мировая, но раз в год, как говорится, и палка стреляет. Да так, что спасайся кто может.
— Я мужа никогда не искала по прудам да по речкам — и не собираюсь! — гордо.
— А вот лучше бы сходила хоть раз, сухоцвет свой в реку закинула! — мама ахает, а я зажимаю рот ладонью. — Может, кто путный бы нашелся и на старую деву!
— Мама!
— И не надо мне тут мамкать! Пилит, пилит, пилит! Господи, да когда ж у тебя силы-то пилить закончатся и ты своей жизнью займешься?!
— Вот не надо сейчас про мою личную жизнь! — срывается и уходит.
Тут же возвращается, ставит руки в боки и окидывает меня недовольно взглядом:
— Хочешь искать приключения на собственную задницу — валяй! Только знай: ни одной приличной девушки там сегодня не будет! Все шалашовки подзаборные, и ты такой же будешь, если пойдешь!
Открываю рот, не в силах как-то ответить на это. Обидой жгучей накрывает, что завыть в голос охота.
— Уж лучше шалашовка, которая любовь и ласку мужскую знает, чем как ты — каменный алтарь для поклонения! — бабулю тоже срывает.
Встает, повторяет позу мамы: руки в боки, глаза прищурены. А посреди всего этого я — в белом сарафане-ночнушке с букетиком Кузьминичны. И как их одних оставить? Поубивают друг друга ведь.
Вообще бабуля моя в сторону мамы при мне никогда выпадов таких не делала, сейчас то ли накипело, то ли меня стесняться перестали.
— Да ну вас! — мама, махнув рукой, уходит.
С грохотом закрывается дверь в ее спальню.
— И не хлопай мне тут дверьми! — летит вдогонку от бабули.
Хватаю ртом воздух, только сейчас понимая, что все это время реально не дышала. Бабушка рвано вздыхает и смотрит на меня с теплотой:
— Ты иди, Нюшенька. Повеселись там. А мать свою не слушай — она собственными руками свою жизнь запустила, а теперь виноватых ищет. Глупости все, что она говорит. Иди и не спеши обратно домой.
Буквально выталкивает меня из дома, поэтому мне ничего не остается, как отправиться к пруду. Тут уже собрались девчонки, начали разводить костер.
— Танюшка, привет! — машет рукой Света.
— Привет, девчонки.
Собралось нас прилично, человек двадцать. Все девчонки, отдавая дань традициям, нарядились в белые сарафаны. Кто-то фотографируется на помосте, кто-то нарезает фрукты, разливает вино. Одна играет на гитаре, несколько девчонок подпевают под музыку.
— Тань, иди на Купальное дерево повесь, — одна из девушек протягивает мне атласную ленту.
Оборачиваюсь, глядя на березу, ветви которой спускаются к воде. Она уже увешана лентами — тоже часть традиции. Подхожу и завязываю ткань на нижнюю ветку. Небольшой ветерок красиво развевает эти разноцветные ленты. Возвращаюсь и сажусь к костру.
— Девки, а ну всем быстро косы заплести! — командует Света.
— А если у меня каре? — надувает губы Ира.
— Ой, я тебе сейчас несколько кос заплету! — оживляется Марина.
— Нафига мне много кос? Я что, типа афро?! Алло, у нас славянский праздник.
— Ну хочешь, одну заплету? Чтоб она торчком, как пальма, была?
Все смеются, а Ира фыркает.
— Вообще-то, коса это символ невинности! — библиотекарша Маша поправляя очки, делая замечание. — Если так подумать, то пусть косы плетут только невинные барышни.
— То есть одна ты? — Светка не может избежать подкола.
Девчонки снова начинают смеяться, и я не могу удержаться от улыбки. Маша покрывается красными пятнами и отмахивается. Под дружный смех все-таки плетем эти косы, а после принимаемся за венки.
— О, Танюх, ты где такие красивые цветы взяла? — спрашивает Ира.
— Это мне Кузьминична дала, — говорю как ни в чем не бывало.
Игра на гитаре прерывается, девчонки замолкают и смотрят на меня ошарашенно.
— Ты нафига к ней пошла?— ахает Ира.
— Вот-вот, — поджимает губы Светка.
— Я просто помогла донести пакет с продуктами, и все. Она в знак благодарности дала мне букет. Никакого колдовства, перестаньте, девчонки.
Но куда там. Так и проходит время — под сплетни, девичий щебет и смех. Небосвод усыпан миллионами звезд. Солнце уже давно село, вместо него в небе взошла полная луна, освещающая водную гладь пруда. Он небольшой у нас, до противоположного берега влегкую доплыть можно, но все равно красиво. На улице жара, так и хочется окунуться, смыть с себя сегодняшний странный день.
Девчонки заводят песню, я подпеваю в местах, где знаю слова.
— Пошли венки пускать! — заговорщически произносит Света.
Кто-то выходит на помост, решая не мочить одежду, но большая часть заходит с берега. Вода чудесная — не холодная и не теплая, то что надо. Выпускаю венок, отталкивая его подальше, и ложусь на спину, рассматривая звездное небо. Фоном слышен тихий смех, кто-то напевает, кто-то дурачится в воде — брызгается.
А я закрываю глаза и улыбаюсь. И мне так хорошо-хорошо, что аж сердце щемить начинает. Как мало нужно человеку для счастья. Хотя нет. Кое-чего мне не хватает. Точнее, кое-кого. Я безумно скучаю по Славе. И хоть мы разговаривали и переписывались каждый день, этого катастрофически мало.
Как бы я хотела, чтобы он был тут, со мной. Но Слава на другом конце страны, и свидеться нам не суждено.
Девчонки выходят на берег, большинство уходит, кто-то продолжает пить вино. Становится заметно меньше народа. Я подплываю к деревянному помосту и залезаю на него. Не хочу идти на берег. Поднимаю голову к небу. Мокрый сарафан, прилипая к телу, холодит. Краем уха слышу плеск воды. Наверное, кто-то из девчонок решил снова искупаться.
— А-а-а! Нечисть! — кричит хор пищащих голосов.
Оборачиваюсь на берег. Девчонки встали со своих мест и тычут пальцем в меня. Что происходит?!
— Нечисть! Нечисть! Танька, за тобой леший пришел, беги! — Светка складывается пополам и начинает хохотать.
Девчонки хором смеются, а я чувствую, как от моих щиколоток выше и выше уверенно пробираются горячие руки. Ахаю и дергаюсь, но они обхватывают мои ноги, не давая сбежать.
Всматриваюсь в темноту.
— Слава! — ахаю, не веря своим глазам.
— Я нашел его, Таня, — улыбается такой счастливой улыбкой, что сердце начинает биться с утроенной силой.
Снимает со своей головы венок, который я запустила в воду, и показывает мне.
— Я нашел его, Тань. Теперь ты моя, — надевает венок обратно на голову, подхватывает меня за талию и стягивает в воду. — Я больше никуда тебя не отпущу.
Обнимаю его за голые плечи и опускаю лицо в изгиб шеи. В носу предательски начинает свербить, душа рвется на части, ища еще больше его тепла, а голова идет кругом. Кажется, я чувствую все запахи — его тела, пресной воды, цветов из венка.
— Нечисть украла нашу Танюшу!
— Эй, леший, у тебя там сородича не найдется, а то я тоже не прочь, чтоб меня украли!
— И меня!
— И меня!
— Эй, парень, я тоже свободная, если что!
— У нас тут много девиц на выданье, выбирай любую!
И веселый смех, смех, смех.
— Нет, девчат, — Слава даже не смотрит на них, только улыбается, заглядывая мне в лицо. — Мне нужна только моя ненаглядная. Одна-единственная!
И я сдаюсь ему с потрохами, забываю, отрезаю, умираю и возрождаюсь. Дышу, живу. Счастье так осязаемо: протяни руку, дотронься. У него есть вкус и запах. Прижимаюсь крепче, позволяя Славе увести меня подальше от берега.
Глава 32. Ночью косы расплела я
Таня
— Как ты тут оказался? — не могу сдержать улыбки.
— За тобой приехал, рыжая, — отвечает мне как ни в чем не бывало.
— Подожди.
Скатываюсь по его телу и ступаю на илистое дно. Света луны достаточно, чтобы разглядеть выражение лица Славы. И кажется оно мне каким-то магическим, гипнотическим. Черные тени на волосах, темная вода доходит до шеи, скрывая тело. Глаза как глубокие омуты, и я тону в них.
— То есть ты приехал сюда не по работе?
— Я приехал к тебе, — шепот, от которого мурашки разбегаются по телу с сумасшедшей скоростью.
Падаю ему в объятия, держусь за шею, а Слава подхватывает меня под бедра:
— Скучала? — на лице улыбка.
— Безумно, — отвечаю не задумываясь.
Честно, без масок. Гордость, злость, ненависть? Нет, не хочу.
Слава, как первобытный человек, тянет меня за собой через пруд на другой берег. Мы отплыли достаточно далеко, девчонок уже и не видно.
— Но как ты узнал, что я тут?
— Отправила какая-то сумасшедшая старуха. Говорит, иди туда-то и ищи папоротник. Вот я и пришел. Не сдержался, полез в воду, а тут ты.
Смеюсь в полный голос. Свободно, искренне. В груди спирает от такого количества кислорода, так, что я даже начинаю задыхаться. Слава ставит меня на берег, и я выжимаю мокрую косу.
— Папоротник-то хоть отыскал? — спрашиваю, отсмеявшись и всматриваюсь внимательно в его лицо.
— Нет. Но сокровище свое я все-таки нашел.
Взгляд глаза в глаза. И все понятно без лишних слов. Голову кружит, тело горячее, как кипяток, — прикоснись, и расплавишься. И он касается моей кожи. Набрасывается на меня с такой первобытной, дикой жадностью, что подкашиваются ноги. Целует, прикусывая губы, руки блуждают по всему телу. И я сдаюсь, полностью подчиняюсь, не имея ни малейшего шанса или желания на сопротивление.
Это будто вовсе не мы, кто-то другой. Чистые, без тяжелых флешбэков, без давящего прошлого. Нет ничего этого.
Слава подхватывает меня на руки и кладет на плед, рядом лежит стопка с его одеждой — видимо, он плыл отсюда.
Он стягивает с меня мокрый сарафан, кидает его на ближайший куст, не церемонясь. Садится, сам усаживает меня верхом на себя. Целует, прокладывает дорожку из поцелуев от уха к оголенной груди. Так неожиданно нежно, сводяще с ума. Луна — единственная зрительница — освещает наши переплетенные оголенные тела. Я не вижу выражения лица Славы, но все остро чувствую.
И жажду его — чисто мужскую, звериную, какую-то больную. И ласка его,действительно живая, что опаляет, возрождает тело. И вроде должно быть холодно, но в его объятиях так мучительно горячо, так чертовски хорошо. И хочется пообещать ему весь мир, всю жизнь. Тянуть эту нить сквозь всю свою жизнь, через каждый день и миг.
Слава легонько прикусывает кожу на шее, и от этого у меня по всему телу пробегают мурашки, соски твердеют. Его руки сильные, настоящие. Блуждают по телу, с ненасытным голодом впиваются в бедра, и я выгибаюсь, ахаю, не в силах сдержать стон.
Знаю, что тут можно расслабиться, мы далеко от людей. Только мы двое — и миллионы звезд, которым до нас, в общем-то, нет никакого дела.
Все такое счастливо-ненастоящее, но одновременно болезненно-реальное, потому что тело, кожа пробуждаются, дышат, чувствуют все остро-остро.
Слава отстраняется от меня и заглядывает в лицо. Молчим, рассматриваем друг друга. Темные лики блуждают по телу, но сейчас я вижу нас яснее, чем днем.
— Я люблю тебя, — шепчет мне.
— Ш-ш-ш, — прикрываю ему рот рукой и целую.
Внутри что-то обрывается, будто трос, тянущий меня на дно, превращается в труху. Провожу рукой по Славиным мокрым волосам, целую мягкие губы, шею. Обхватываю его за сильные плечи, веду рукой ниже, по рельефу, по красивому телу.
Слава берет мое лицо в свои руки и смотрит в глаза. Немой диалог. А мне и не надо ничего говорить, все понятно без лишних слов. Он стягивает резинку с моих волос и начинает расплетать косу. Неспешно, не сводя голодного взгляда с моего обнаженного тела, груди, живота. Его кадык дергается, но он не останавливается. Подбрасывает волосы, и они водопадом распадаются по плечам, обрамляют лицо.
Слава запускает руку в волосы, притягивает мое лицо к себе и шепчет в губы:
— Ведьма.
Яркая вспышка, молниеносное движение, и вот я лежу на спине на пледе. Он целует меня, целует. Его губы везде. Стягивает по ногам белье и опускается сверху. Больше не медлит, входит одним движением. Замедляется, когда чувствует, что я замираю. И снова его губы. Шепот этот, словно шелест листьев, наколдовывает, рассказывает тайны, обещает счастье, и я верю всему.
Трогаю широкую спину, руки, запускаю коготки в кожу. Это и вправду какое-то чистое безумие. Кусаю губы, а он отбирает их у меня и прижимает сам губами. Сладость затапливает, внизу живота горит, скручивает.
А вокруг витают слова о любви, счастье и свободе. О том, что обязательно все будет и что справимся. Верю каждому слову, раздавая авансы.
Слава меняет ритм, четко улавливая момент, когда я готова сорваться вниз. Еще глубже, еще быстрее. И я обессиленно падаю на плед, потому что тело предательски дрожит, пресыщенное любовью и мужской лаской.
Я и не знала, что может быть так.
Волков валится рядом, сгребая меня в такие крепкие объятия, что становится тяжело дышать.
— Посмотри на меня, — просит.
Поднимаю глаза. Смотрит на меня так внимательно, будто в самую душу заглядывает, будто видит насквозь.
— Все по-другому теперь будет, — шепчет. — Веришь?
— Верю.
— Люблю тебя, — тихо на ухо.
Кладу голову ему на горячую грудь. Закрываю глаза со счастливой улыбкой на лице и чувствую, как меня накрывают свободным краем пледа.
Глава 33. На заре
Таня
Открываю глаза. Память сразу же подкидывает воспоминания о ночи.
Ощущения такие, будто все было нереальным, морок.
Но нет. Слава лежит подо мной, даже во сне крепко держит в объятиях. Его грудь мерно вздымается — он крепко спит. Поднимаю голову и оглядываюсь.
Я знаю это место. Деревенские сюда редко приходят, так как тут совсем небольшой пляж, да и идти сильно дальше в сравнении с пляжем, где мы вчера были. Утро совсем раннее, солнце еще не взошло, но рассвет приближается.
Нижняя часть моего тела прикрыта уголком пледа. На улице жарко, в этом нет необходимости, Слава сделал это, скорее чтобы мне было уютнее.
Аккуратно поднимаюсь, чтобы не разбудить парня.
Нужно спешить домой, бабушка с матерью наверняка потеряли меня, а лишних скандалов я не хочу. Поднимаюсь на ноги, беру сарафан, который так и провисел всю ночь на кусте. Он сухой, что не может не радовать. Натягиваю на голое тело. Между ног непривычно саднит, а низ живота при воспоминании о прошлой ночи сводит спазмом. Закусываю губу.
Опускаюсь на колени перед Славой, накрываю его освободившимся куском пледа. Целую в уголок рта, чтобы не разбудить. Фотографирую в памяти эту картинку и сбегаю.
Обувь осталась на том берегу, но лезть в воду я сейчас не хочу. Бегу домой босиком. Мне везет не встретить никого, потому что риск велик, — в поселке люди просыпаются ни свет ни заря.
Добегаю до дома за несколько минут. Тихонечко открываю калитку и пробираюсь в дом, стараясь не издавать ни звука. Надо бы сходить в душ, но сил нет совсем.
Душа скулит, как брошенный щенок. Она скучает по Славе, по его чарующим глазам и горячим рукам. Обнимаю подушку, утыкаясь в нее носом, и стону. Как же мне хорошо…
Так и засыпаю, как дурочка, с улыбкой на лице.
Просыпаюсь через некоторое время. Часы показывают девять утра. Беру полотенце и быстро на цыпочках пробегаю в ванную. Купаюсь, привожу себя в порядок. Надеваю джинсовый сарафан и футболку. Ловлю себя на мысли, что не перестаю улыбаться.
Бабочки в животе сходят с ума и сводят с ума меня. Голова идет кругом. Может, я заболела? Прикладываю ладонь ко лбу — нет, кожа нормальной температуры.
Э-эх, эта болезнь называется по-другому и не лечится ни одним из существующих лекарств. Тут может помочь только один-единственный человек, желательно в большой дозировке.
Как он там, бедолага? Проснулся ли? Надо позвонить в гостиницу, проведать парня. А еще лучше сходить. Точно. В кухню захожу, напевая песенку и прикусывая губу, потому что, если не делать этого, от улыбки лицо треснет по швам.
— Нагулялась?
И покатилось с горки вниз мое хорошее настроение. Упало на острые скалы и разбилось, превратилось в кровавое месиво без возможности восстановления.
— И тебе доброе утро, мам, — прокашливаюсь.
— Я видела, когда ты вернулась. И в каком виде — тоже.
Стараюсь держаться. Не хочу ни ссор, ни криков с претензиями.
На столе в тарелке лежит горка румяных сырников. Сглатываю, понимая, как сильно проголодалась. Включаю чайник, становлюсь к маме спиной. Дышу, пытаясь справиться с негативом, которым отравляет мать.
— Повернись лицом к матери, когда она разговаривает с тобой! — кричит она.
Дергаюсь. Оборачиваюсь, складываю руки на груди.
— Что ты хочешь от меня услышать, мам? — спрашиваю устало.
— Скажи, что ты делаешь со своей жизнью?! — верещит, подается ко мне, будто ударить хочет, но тормозит. — Я пять лет мирилась с тем, что ты непонятно кем работаешь! Ты же даже не фотограф! Тьфу, а не работа. А сейчас что? Поварихой решила пойти?!
— Кондитером, — поправляю ее.
— Как ни назови — один хрен кастрюли мыть будешь!
— Значит, буду! — выкрикиваю, не сдерживаясь.
К горлу подступает ком. Хорошее же было утро, и вот безнадежно втоптано в грязь.
— Вот ты как заговорила? — переходит на ультразвук.
— Да что я такого сказала-то, господи?! Я выйти из комнаты не успела, как ты мне кучу проклятий заготовила. А за что, собственно? Я не сделала ничего незаконного, постыдного или предосудительного!
— То есть, по-твоему, то, в каком виде ты вернулась, не предосудительно? — голова трещит от ее крика.
— Осуждаешь меня только ты. Всегда, — не сдерживаюсь.
— Да я же за тебя всегда переживаю! Волнуюсь! А ты неблагодарная девка! Еще в подоле принеси от алкаша какого-нибудь!
Как пощёчина. Сглатываю, нерв на лице начинает дергаться. Впиваю ногти в ладони, до боли сжимая кулаки.
— Не смей так говорить со мной, — шепчу.
— А то что? Из дома уйдешь? Куда? — фыркает.
— Она пойдет со мной. — В дверях появляется Слава, смотрит на меня с тревогой и повторяет: — Если захочет, она уйдет со мной.
Волков говорит твердо, уверенно. Протягивает руку, и я без раздумий перебегаю комнату, падая ему в объятия, прячу лицо на широкой груди, тяну носом новый запах. Скорее всего, он помылся в гостинице, потому как пахнет от него свежестью.
— Ну точно! — мама усмехается. — Все, как я и говорила: алкаша нашла! Залетишь — не вздумай даже приходить ко мне.
Больно.
Как же больно ты делаешь, мамочка…
Поднимаю взгляд на Славу. Он в шоке, это понятно и без слов. Мама никогда не сдерживалась, но при посторонних всегда старалась контролировать себя. Несмотря на растерянность, Волков смотрит меня с теплотой. Проводит рукой по волосам, закрывает собой от этой брани.
Разворачиваюсь в его руках и говорю спокойно:
— Не переживай, мам. Не пришла к тебе, когда забеременела в первый раз, не приду и сейчас.
Мама ахает и оседает на стул. Закрывает рот ладонью.
— Нюшенька… — бабуля появляется в кухне и смотрит на меня со слезами на глазах. — Как же так, Танюша?..
Подхожу к ней и обнимаю.
— Прости, бабуль. Прости.
Возвращаюсь в свою комнату, быстро собираю вещи, укладываясь буквально в пару минут, и возвращаюсь.
Матери нет. Бабуля сидит за столом, вытирает слезы платочком.
— Вот мой номер телефона, звоните и пишите в любое время, — Слава пишет на бумажке цифры. — Не переживайте, я люблю вашу внучку и не дам ее больше в обиду. Никогда.
Слышать это так странно и непривычно. Подхожу к бабушке и обнимаю ее.
— Все хорошо, бабушка, — улыбаюсь, знаю, что неестественно. — Я позвоню, ба!
— Идите, — крестит нас. — С богом.
Беру Славу за руку и ухожу.
Глава 34. Через тернии и провода
Слава
Едем в тишине. Таня не переставая кусает губу и тихо глотает слезы. Я пытался с ней поговорить, но она оборвала мой монолог. Видимо, сейчас ей это не нужно. А что нужно, я не знаю. Все, что остается мне, — крепко держать ее за руку.
Во мне никогда не было ненависти к другому человеку. До сегодняшнего дня. Мамаша у рыжей неприятная женщина. Настолько, что меня переполняет злоба в отношении нее. У меня пока нет детей, но хоть убей, я не понимаю, как можно ненавидеть собственного ребенка. Тем более такую девочку, как Таня.
Я видел, как она общается с матерью. Вполголоса, опустив голову, не переча, не споря. Рыжая — искренняя, добрая, милая, отзывчивая и чистая. Что не так с ее мамашей?
Въезжаем в город. Поворачиваю в сторону квартиры Тани. Паркуюсь у ее подъезда, беру лицо девушки в свои руки и поворачиваю к себе.
Жесть. Если бы ее мать была мужиком, я бы вернулся и врезал ей. Глаза и нос у рыжей краснющие, губы распухли. И все равно она самая красивая.
— Сейчас мы соберем твои вещи, заберем Василия и поедем ко мне, — ставлю ее перед фактом.
Хмурится.
— Зачем? Я не хочу с тобой жить, — выпаливает и тут же прикусывает губу.
Больно, пиздец. Грудину сводит спазм. Стараюсь игнорировать.
— Прости, — опускает взгляд. — Я не это хотела сказать.
— Я понял, — голос садится.
Я нихера не понял.
Выхожу из тачки. Руки подрагивают, но я упорно трясу головой. Нет, сейчас не время. Ей нужно другое. Открываю переднюю дверь и помогаю рыжей выбраться.
Отхожу от тачки, чтобы забрать вещи, но Таня перехватывает меня, заглядывает в глаза:
— Слав… — голос хриплый, — я хотела сказать, что не готова к тому, чтобы вместе жить, понимаешь?
Понимаю, хер ли. Я ей о любви — она мне закрывает рот. И дебилу понятно, что нет у нее ко мне чувств. Нет любви. Симпатия, может?
Откашливаюсь, ищу где-то свои яйца.
— Я не забираю тебя насовсем. Просто не хочу, чтобы ты оставалась одна. Тань, твоя мать наговорила слишком много неприятных вещей. Я уверен, что если останешься сейчас одна, будешь страдать.
— А с тобой страдать не буду? — усмехается горько.
— Со мной можно. Одной — нет, — говорю уверенно.
— И сколько продлится этот аттракцион невиданной щедрости имени Волкова? — язвит, защищаясь.
На самом деле она спрашивает другое:
«Как долго ты еще вывезешь мою немилость?»
Показательно смотрю на часы:
— У меня до конца жизни времени дохера, Танюш. Идем.
Тяну ее за руку, и девушка подчиняется. Ничего больше не спрашивает и не сопротивляется. Она мне не нравится безвольной куклой, но сейчас я понимаю, что для нее будет лучше под моим присмотром.
Открываем дверь в квартиру. Таня проходит внутрь и садится на диван, растерянно осматриваясь. Она дезориентирована, а у меня сердце разрывается на части.
Становлюсь на колени у ее ног, и рыжая удивленно поднимает на меня взгляд.
— Я совсем ничего не понимаю, Слав.
— И не нужно, — уверяю ее. — Я забираю тебя и твоего асоциального кота к себе. Поживете пока у меня. Взамен мне не нужно ничего, это ни к чему тебя не обязывает, ничего от тебя не требуется. Когда… — прокашливаюсь, потому что голос, сука, предательски садится, — если решишь вернуться к себе, я держать не стану. Кто я такой?
Кто я, блять, для нее? Кто? Любовник? Развлечение? Способ отвлечься в ожидании более удачного варианта?
Сжимаю зубы так, что вот-вот начнут крошиться. Похуй. Пусть называет меня как хочет, не отпущу ее. И не отдам никому. На кровавых коленях поползу за ней, но не позволю жить без меня.
Неожиданно Таня съезжает на пол, обхватывает меня за шею, прячет лицо в ее изгибе и, касаясь нежными губами моей кожи, шепчет:
— Кто ты такой? Ты самый лучший.
И все заслонки открываются к чертям, меня затапливает щенячьей, ни разу не мужской радостью. В груди распускается горячий цветок.
Запускаю руку ей в волосы и сжимаю их. В паху моментально начинает ныть. Мне мало того, что было сегодняшней ночью. Я хочу многого. Сильно больше тех крох, но понимаю, что сейчас это неуместно.
Таня возвращается на диван и заглядывает мне в глаза, улыбается уголками губ:
— Ты не против даже моего психованного кота?
— Я обожаю твоего психованного кота, — фыркаю наигранно.
— О-о-о, Волков, да ты пойдешь на все, чтобы захомутать меня, — смеется надо мной.
— Я буду использовать все доступное оружие из моего арсенала, — киваю с серьезным выражением на лице, а Таня смеется.
И этот смех словно нектар в уши. Я бы очень хотел, чтобы она смеялась как можно чаще. Ей очень идет улыбка.
Помогаю Тане собрать вещи. Она принципиально не берет много. Небольшая сумка с вещами, буквально на несколько дней. Пусть так, главное другое: это шаг вперед. Маленький, совсем нерешительный, совершенный, можно сказать, под давлением, — но и хер с ним.
Я не обещал, что буду играть честно.
Глава 35. Крылья не мои, я никогда не взлечу
Таня
— Тут у нас мойка, вон там холодильники. Продукты привозят несколько раз в день. Посуду моет Лариса Евгеньевна, но иногда и нам приходится становиться. Много нестандартной посуды, сама понимаешь, тот же венчик не очень-то просто вымыть.
Кондитер Любовь проводит экскурсию по кухне кондитерской, в которой мне предстоит работать. Персонала не так много, как могло бы показаться, но здесь четкое разделение обязанностей, поэтому они все успевают.
— Вообще, коллектив у нас тут дружный, — рассказывает мне она. — Шеф-кондитер наш своеобразный, но за своих горой. Иногда, когда поступают какие-нибудь безумные заказы, его срывает, но он отходчивый.
Девушка улыбается мне искренне, и я невольно отвечаю улыбкой. Впитываю каждое слово как губка. Безумно хочется приступить к работе, аж руки чешутся.
Первый день отрабатываю чисто на драйве — адреналин, эндорфин, серотонин в действии. Ребята вкалывают на полную мощь, и я вместе с ними. Шеф Эльдар остается доволен мной и даже позволяет забрать домой пару кусочков муссового торта, который я приготовила самостоятельно.
Меня распирает от радости. Хочется зайти в магазин и купить бутылочку вина, чтобы отметить первый рабочий день, но останавливаю себя. Все-таки я живу со Славой и не хочу, чтобы перед перед ним мелькал алкоголь.
Я живу со Славой уже две недели.
Не понимаю, почему я до сих пор не съехала от него. Изначальной причиной была мое нестабильное состояние, которое, в общем-то, уже давно стабилизировалось.
С матерью я не общалась ни разу. Она тоже за это время не изъявила желания к разговору со мной. От нее не было ни звонка, ни сообщения. Обидно ли мне? Нет, не обидно. Обида — это для маленьких детей. Когда забирают игрушку или покупают не того робота, которого хотелось.
У меня нечто иное.
Мои внутренности разорвало от жгучей боли, вывернуло наизнанку кровавым месивом. Я улыбаюсь, креплюсь. Я вру, и Слава это видит. Но, как бы там ни было, это то, что я могу контролировать, потому что привыкла.
В отличие от матери, бабушка ежедневно звонит и тихо спрашивает, как я. Она ждет, что я расскажу ей что-то, а у меня нет желания говорить. Не из-за себя, скорее из-за нее. Я знаю, что ей будет больно. Она обязательно начнет винить себя, а я этого не хочу.
В общем, все в моей жизни нормализовалось, и от Славы можно съезжать. Можно. Но, черт возьми, как же не хочется.
За эти дни Волков показал себя с какой-то мужской стороны. Он был внимателен, обходителен. Веселил, обнимал, когда я скатывалась в грусть. С виноватым выражением лица кормил подгоревшей яичницей. Стоически пережил нападение Василия на робота-пылесоса, мокрые кроссовки и ободранные обои.
Я искренне полагала, что Слава будет настаивать на близости, но он самостоятельно отселился в другую комнату, оставив мне простор для действий.
И только сегодня я поняла: это нечто большее.
Это мой плацдарм. Для того, чтобы я сделала первый шаг, потому что он делать его не будет. Осознание пришло ко мне с болезненным треском в висках.
Вопрос, на который я должна ответить, — хочу ли я этого первого шага, потому что, сделав его, отступить не смогу.
В раздумьях наворачиваю круги по парку. Размышляю о матери. О том, как хорошо, что я не одна. Пытаюсь понять, где я была плохой дочерью. Что-то же я сделала не так, раз однажды она решила, что третировать меня — идеальный выход?
По дороге к дому Славы захожу в супермаркет и покупаю продукты. Раз вино нельзя, значит, будет лазанья! Пока еду в лифте, хмурюсь. Уже поздно, Волков должен быть дома. Странно, что он не позвонил. Достаю телефон и смотрю на бесчисленное множество сообщений и пропущенных вызовов.
Я совсем забыла включить звук. Пропущенных звонков так много, что сразу понятно: случилась беда.
Открываю квартиру Славы своими ключами. Руки нервно трясутся, поэтому я не сразу попадаю в скважину. Захожу в коридор и ставлю пакет с продуктами на пол. Прохожу в гостиную.
Сердце делает последний сильный удар о ребра и пускается галопом.
Тут бедлам. В квартире работает плазма, по ней идут мультики. Фиксики что-то то ли чинят, то ли ломают. На диване сидит Злата — племянница Славы — и о чем-то эмоционально рассказывает ему.
Слава ходит по комнате и качает на руках ребенка. Очевидно, это ребенок Влада и Ани, Артем. Мальчик кричит, фиксики начинают петь песенку, а Злата без устали болтает.
Все звуки взрываются разом, голова начинает идти кругом. Хорошо, что мой приход остался никем не замеченным.
— Тики-тики, так-так-так.
— Слава, я же тебе говорила, надо было мамочке сразу звонить, — уверенно произносит Злата.
— Тики-тики, так-так-так. Часики идут.
— Злата, я же не могу каждую минут звонить твоим родителям! — Слава на пределе. Венка на его шее пульсирует, на лбу испарина.
— У-а-а-у! — кричит малыш.
— Тики так. Тики так. Нам без часиков никак.
— Мне кажется, Артем нездоров, — умничает девочка и показательно щурится.
— У-а-а-у!
— Тики-тики, так-так-так. Часики последнего не ждут.
— Злата, твои родители не просто так оставили вас со мной, — Слава переходит на рык. — У них ЧП. Аврал. Форс-мажор. Понимаешь?
Волков бледен, в глазах паника. Мне кажется, он вот-вот грохнется без сознания, но продолжает упорно укачивать Артема, если это можно так назвать, потому что он трясет бедного ребенка нещадно.
— У-а-а-у!
— Понимаю, — абсолютно спокойно произносит Злата. — Нас оставили с тобой, потому что больше не с кем. Афродита Станиславовна болеет, а деда и баба уехали.
— Тики-так. Тики-так. Нам без часиков никак.
— У-а-а-у!
— Вот именно! Злата, но я, ей-богу, не знаю, что делать с Артемом!
Слава поднимает ребенка вертикально и прижимает к себе.
— У-а-а-у! — Артему явно все по барабану.
— Мама и папа обычно кормят его и моют попу, — философски замечает девочка. — Ты его кормил?!
— Тики-тики, так-так-так. Часики и там. Часики и тут.
Тру виски. Боже, какой дурдом. Мне плохо. К горлу подкатывает тошнота, будто я эпилептик, которому включили стробоскоп.
— Тики-тики, так-так-так. Часики идут, идут, идут, идут, идут, идут.
— Кормил! Тема отказался есть смесь.
— Может, у него подгузник грязный? — допытывается девочка.
— Чистый!
— У-а-а-у!
— Часики идут, идут, идут.
Прислоняюсь к дверному косяку, потому что чувствую: грохнусь в обморок прямо тут.
— Таня! — вскрикивает Слава, и я открываю глаза.
Волков не двигается с места. Просто смотрит на меня. Преданно, с огромным багажом боли, вины во взгляде. Но кроме этого есть там и что-то другое. Мольба — нет, даже настоящий крик о помощи.
— Я звонил тебе, хотел предупредить, — произносит сдавленно.
Даже в такой стрессовой ситуации, мужчина, который мало что понимает в крохотных детях, подумал обо мне. Все, на что меня хватает, это кивнуть.
Ведем со Славой немой диалог, после которого я начинаю медленно, спиной вперед, отступать к выходу.
— Таня, не уходи, — просит. — Помоги мне. Пожалуйста.
Нет. Нет-нет. Ты не имеешь права меня просить об этом. По щекам текут слезы, я глотаю мерзкий ком, с трудом проталкивая его в глотке, и продолжаю пятиться.
— Ты нужна мне, — молит меня.
Качаю головой и шепчу едва слышное:
— Прости.
Позорно дезертирую. Наваливаюсь на дверь квартиры, чтобы закрыть ее. Хочется сбежать, но ноги не несут, будто налились свинцом. Тело вступило в немую схватку с мозгом.
Оседаю на пол прямо тут, у двери.
Обессиленно реву, всхлипываю, не стесняясь. Мне так жаль себя за собственную беспомощность, мне так жаль, что со мной случилось все это, мне так жаль… Если уйду, брошу его прямо тут — кто я после этого? У меня есть страх, да. Но там, прямо сейчас, за этой дверью, — мужчина, которому нужна помощь.
Вытираю слезы кулаком, размазывая тушь, не без труда поднимаюсь на ноги, с силой зажмуриваюсь и берусь за ручку.
Я должна с этим справиться. Я должна помочь дорогому для меня человеку.
Опускаю ручку и толкаю дверь.
Глава 36. Ты же моя девочка
Слава
— Почему она ушла? — спрашивает Злата и быстро-быстро моргает.
— Потому что боится, — оправдываю Таню.
Мысленно ищу отмазку для рыжей. И даже нахожу ее. Становится мне от этого легче? Определенно нет.
Она боится детей. Это ее триггер, а кто я такой, чтобы заставлять ее переступать через свой страх и ломать себя. Или чинить? Неважно.
Укачиваю на руках орущего Артема и обессиленно смотрю в потолок. Я умею ладить с детьми, но не с такими крохами, как мой племянник. Пару часов назад Влад огорошил меня: им с Аней нужно срочно улететь в другой город. Помочь с детьми было реально некому. Я согласился, полагая, что смогу договориться с парнем, которому от роду четыре месяца.
Я ошибся.
Поначалу все было неплохо, а потом Тему будто бы переключили. Врубили тумблер «Ор», и пошло-поехало.
Прижимаю к себе малыша и качаю. Я даже не знаю, правильно ли делаю.
— Она боится того, как кричит Тема? — Злата понимающе кивает.
— Нет, — качаю головой.
Не хватало еще, чтобы Злата думала о брате плохо.
— Она вернется, — говорю уверенно.
Таня не сможет просто бросить меня тут. Наверняка она успела оценить ситуацию и поняла, что у меня беда.
— Она вернется, — повторяю больше для себя.
— Откуда ты знаешь? — удивляется Злата.
— Просто знаю, — я действительно надеюсь, что знаю.
Иначе я даже не представляю, что делать, честно.
— Ш-ш, ну все-все, не плачь. Хочешь, я тебе песенку спою? — спрашиваю у Темы, который настолько красный от непрекращающегося крика, что это начинает пугать.
— Мама часто поет ему, — деловито подсказывает Злата.
— Отлично! Ну, слушай. Грохочет гром. Сверкает молния в ночи, а на холме-е-е стоит безумец и кричит…*
— Он про мамонтенка любит, — закатывает глаза племянница.
— Я только КиШа знаю, — из головы реально разом все песни исчезают.
Слышу шорох в коридоре, и в дверях появляется Таня. С души падает огромный булыжник, аж дышать становится легче. Зареванная — капец. Глаза виноватые. Знаю, детка, тебе больно, но ты даже себе не представляешь, как ценно то, что ты вернулась. Я тебя вылечу, обещаю. Буду рядом. Всегда. И детей мы с тобой целую ораву нарожаем, клянусь. Трястись еще как квочка будешь над ними. Не выпущу тебя из объятий. И упасть не дам.
— Что у вас случилось? — сглатывает и спрашивает нервно.
— Меня попросили посидеть с детворой. Артем резко начал плакать. Я пытался его покормить, смотрел подгузник, но ничего не помогает.
— А если позвонить Владу?
— Прямо сейчас они летят в самолете.
— Ясно, — говорит коротко.
Идет в ванную, и я слышу, как там течет вода. Таня возвращается через минуту. Лицо чистое — видимо, умывалась. Достает телефон и начинает звонить.
— Бабуль, привет. Нужна твоя помощь. У нас тут ребенок… Сколько ему?
— Четыре месяца, — отвечаем хором со Златой, которая сползла с дивана и внимательно наблюдает за Таней.
— Четыре месяца. Да, — подходит к Артему и неуверенно кладет руку ему на лобик. — Вроде не горячий. Ага. Ага. Ага. Поняла. Я перезвоню.
— Ну что там? — тут же спрашиваю.
— Бабушка сказала померять температуру и посмотреть десна. Сможешь?
— Давай я буду его держать, а ты посмотришь? — предлагаю.
— Я? — ахает.
— Ну давай Златку попросим, — хочется закатить глаза.
Таня фыркает и уходит. Снова моет руки, возвращается. Растирает ладони, потом трясет руками. Вижу, как они у нее подрагивают, но рыжая решительно протягивает ладони и отодвигает губы малышу.
— Бабушка сказала проверить десна. А тут у Артема красные шишки, — оборачивается к племяннице. — Злата, родители привезли детскую аптечку или что-то в этом роде?
— Да, — подрывается решительно и убегает в кухню, приносит оттуда сумочку. — Вот. А что вы ищете?
Они обе садятся на пол.
— Мне нужен нурофен. Это обезболивающее и жаропонижающее. А еще гель для десен.
— Я знаю! — подпрыгивает Злата. — Вот и вот.
Таня забирает у нее лекарства и проверяет, затем поднимает голову и неожиданно открыто улыбается:
— Спасибо, Злата! Ты настоящая умница!
Племянница рдеет и гордится, довольная собой.
Таня отмеряет шприцем лекарство. Через бой мы даем нурофен орущему Артему, мажем десна.
— Морковка, подержи его, пожалуйста! Я в туалет хочу, — сознаюсь и протягиваю Артема.
— Ты чего! — она отступает назад. — Я не смогу. Я уроню. Я не умею!
— Я тоже не умею, но видишь оно как, — пожимаю плечами. — Держи! У тебя все получится.
Сую ей в руки Артема и сбегаю в ванную комнату. Умываюсь там ледяной водой. Все-таки подкосило меня знатно. Я не был готов к тому, что с ходу нырну в проблемы ребенка. Мне ведь даже никто не объяснил, что да как.
Возвращаюсь. В квартире тишина, которая режет слух. Злата лежит на диване и смотрит мультики. Звук приглушен, верхний свет выключен. Горит лишь ночник.
— Таня попросила выключить, — поясняет тихо она. — Тема уснул.
Открываю дверь в спальню и прохожу внутрь. Меня скручивает плотным жгутом от картины, которую я вижу. Рыжая держит на руках мирно спящего Артема и тихонечко напевает ему. Комната скупо освещена бликами с улицы, поэтому я вижу лишь силуэт девушки.
Подхожу вплотную, и Таня разворачивается, демонстрируя мне спящего малыша. Вижу на ее лице очертания мягкой улыбки. Легонько покачивая его, она говорит:
— Тема только уснул. Помоги переложить его на кровать, я не знаю, как это сделать.
Не дыша спускаем с рук Тему, который, бедолага, настрадался за вечер и вырубился.
Замираем с Таней плечом к плечу и рассматриваем сладко спящего ребенка. Меня так и распирает гордость за нее. Хочется ударить в грудь и крикнуть: моя! От счастья, которое затапливает меня, не контролирую речь и говорю, даже не подумав:
— Ты будешь замечательной мамой.
Таня оборачивается и смотрит на меня блестящими глазами. Притягиваю ее к себе и крепко прижимаю:
— Спасибо, что вернулась.
— Уведи меня отсюда, иначе я прямо тут грохнусь в обморок, — просит дрожащим голосом, но я слышу нотки смеха.
Возвращаемся в гостиную, и Таня падает рядом со Златой, которая поглаживает Васю, вылезшего из своего укрытия. Рыжая сидит какое-то время, не шелохнувшись, и смотрит в одну точку перед собой.
— А я есть хочу, — вздыхает племянница.
— Ой! — спохватывается Таня. — У меня же там торт. Но сначала ужин. Злат, поможешь приготовить лазанью?!
Рыжая подмигивает девочке, и та оживленно кивает. Уходят готовить, а я сижу в прострации и наблюдаю за Таней и Златой. Таня указывает ей, что делать, а Злата беспрекословно подчиняется.
Все настолько легко и органично, что, не видь я сам приступы Татьяны, — не поверил бы. Она по-прежнему старается не касаться девочки, но и не шарахается от нее.
Сажусь на стул, устало откидываюсь назад, упираясь затылком о стену. Их щебет — как сироп в уши. Расслабляясь, я медленно засыпаю прямо сидя на стуле.
Глава 37. А дальше что-то пошло не так
Таня
Две недели прошли как один миг. Славы нет уже пять дней, он уехал в командировку. А я до сих пор у него в квартире. Ничего не мешает собрать вещи и уехать отсюда, но держит — что-то держит меня и не дает покинуть чужой дом, который, в общем-то, уже перестал быть таковым.
Мне дали несколько выходных, потому что две недели я проработала без них. Вроде мне и не надо было, не устала. А как Слава уехал в командировку — вовсе не видела смысла в них.
Сегодня вечером он должен вернуться, и прямо с утра я начинаю уборку и готовку.
Когда уже все закончено, у меня звонит телефон.
На экране высвечивается номер главврача больницы, в которой когда-то работала бабушка. Сердце сразу заходится, потому что я понимаю: она не может звонить просто так.
— Здравствуйте, Елена Николаевна.
— Танюша, добрый день. Я хотела спросить, приедешь ли ты навестить Маргариту Львовну? Она спрашивала о тебе. А в ее состоянии, сама понимаешь, лишние переживания ни к чему.
— Бабушка? — недоумеваю я. — Я не поняла — она что, лежит у вас в больнице?
— Ну да. Вот уже три дня как. А ты, выходит, не знала?
— Нет. Мама мне не звонила, — закипаю.
Как, блин, она могла так поступить со мной?! Это же бабушка — я люблю ее, и мать об этом знает. Она не имела права скрывать от меня состояние бабушкиного здоровья.
— Хм, — Елена Николаевна вздыхает. — У Маргариты Львовны снова был гипертонический криз. Мы его купировали. Ей уже лучше.
— Я приеду! — выкрикиваю в трубку. — Сейчас же выеду и к вечеру приеду в больницу, так и передайте ей!
— Конечно-конечно.
Прощаемся.
Бросаюсь в спальню и хаотично скидываю в сумку вещи первой необходимости, стараясь не думать о том, почему со мной так поступила мать. За что?
Ставлю телефон на автодозвон, параллельно продолжая сбор вещей.
— Привет, Танюш! — отвечает Слава.
— Слав! — подбегаю к телефону и беру его в руки: — Мне срочно нужно уехать. Бабушке стало плохо.
Коротко пересказываю ему разговор с врачом.
— Дождись меня, — просит. — Я уже еду домой. Буду через часа три. Отвезу тебя.
Слышу, как громче начинает урчать мотор автомобиля.
— Не спеши, — уговариваю его. — Я за это время уже буду у бабушки. Возвращайся спокойно, как только я разберусь, что там, вернусь.
— Не хочу оставлять тебя одну, — говорит серьезно.
— Я и не одна. К семье же еду.
Угрюмо усмехаясь от собственных слов, настолько ироничными они кажутся.
— Тем более за Васей нужно следить. Я же не беру его с собой.
— Я попрошу Димку.
— Не стоит.
— Ясно.
Препираемся с ним некоторое время и прощаемся на эмоциях.
Ну не могу я вот так сидеть сложа руки. Спешу на вокзал. Всю дорогу в автобусе верчу в руках мобильный. Так и хочется позвонить матери и поругаться с ней. Что у нее в голове в последнее время? Злится на меня? За что? А даже если и злится, какое это отношение имеет к тому, что она умолчала о проблемах со здоровьем бабушки?
В поселок приезжаю ближе к вечеру. Духота нереальная, воздух стоит — не вдохнуть не выдохнуть. Переживаю за бабулю, по такой жаре гипертоникам наверняка бывает нехорошо.
Залетаю в больницу. Вообще время посещений только закончилось, но благодаря протекции главврача меня пускают.
Прохожу в палату, где лежит бабушка, и сразу же подмечаю: палата одиночная, работает кондиционер. О бабуле позаботились, и это не может не радовать. Увидев меня, она сразу же порывается встать.
— Нюшенька!
— Бабуля! — бросаюсь к ней, сажусь на матрас и прижимаю к себе.
Нос щиплет, на глаза наворачиваются слезы, но я старательно игнорирую их, бодрясь.
— Ну рассказывай, — отстраняюсь, но беру в руки ее сухонькую ладошку, наглаживаю, — как ты докатилась до жизни такой?
— Ох, Танюша, вот так и бывает, — пожимает плечами. — Доживешь до моих лет — поймешь. Мне уже лучше, не волнуйся.
— Прости, что сразу не приехала, я только пару часов назад узнала, что тебе стало плохо.
— Да что ж это такое делается! — грозно ругается. — Вернусь, мамке твоей не поздоровится! Что за глупый вздор! Ее нелепые обиды не повод не звонить тебе!
— Успокойся, — глажу ее по ладони, а у самой разливается горечь в груди.
— Как же мне успокоиться, Нюшенька? — на глаза бабули наворачиваются слезы. — Когда моя дочка со своей в ссоре? Как примирить вас? Возможно ли это? Ты прости меня, внученька, наверное, и моя вина есть в том, что все это сейчас происходит.
— Перестань, ба, — улыбаюсь и даже нахожу в себе силы подмигнуть бабушке. — Мы сами во всем разберемся, не дети малые. Твоя задача — выздоравливать!
Заговариваю бабушке зубы. Рассказываю про новую работу, про Славу, про Васю. Припоминаю какие-то бытовые мелочи, лишь бы она отмела свои дурные мысли.
— Ладно, бабуль, я завтра приду. Принесу тебе гостинцы.
Расцеловываю ее и направляюсь к двери, когда в спину прилетает:
— Ты прости меня, внученька, — срывающимся голосом.
— За что? — хмурюсь, но оборачиваюсь.
— За то, что рядом не была. За то, что не долюбила, раз ты ко мне со своей болью не пришла.
— В этом нет твоей вины. Твоей уж точно, — голос мой садится. — Мне уже лучше, бабушка. Правда. И хоть я понимаю, что никогда не забуду того, что сделала, но чуть ли не впервые в жизни я хочу для себя счастливого будущего.
— Со Славой? — улыбается сквозь набежавшие слезы.
— С ним, — киваю.
Из больницы выхожу с ноющем сердцем.
— Морковка!
Вскидываю лицо и шокированно открываю рот. Слава стоит, привалившись бедром к пыльному капоту автомобиля. Не раздумывая, подбегаю к нему и падаю в распахнутые объятия. Утыкаюсь носом ему в шею и дышу. Его запах — мой кислород. Сжимаю на груди футболку и дышу, дышу. Успокаиваю болящую душу, гашу срывающиеся рыдания.
Слава тоже крепко прижимает меня к себе, запустив в мои волосы руку и сжав их.
Поднимаю лицо и улыбаюсь:
— Я скучала.
— Наконец-то я этого дождался! — поднимает лицо к небу и беззвучно смеется. — В следующий раз на месяц уеду. Может, когда вернусь, ты в любви признаешься?!
Дурачится. Или делает вид, потому что я знаю: правда слишком зыбка, а мне сложно открыться. Но обязательно исправлюсь. Я сделаю для этого все, что в моих силах.
— Как ты тут оказался так быстро? — спрашиваю вместо ответа на его вопрос.
— Я же прямиком сюда направился, домой не заезжал.
— Спасибо, Слав. Но, боюсь, предложить переночевать у нас не смогу. — Иначе мать сожрет и меня, и его.
— Я снял номер в гостинице. Поехали со мной, а? А с утра к бабуле вместе рванем.
— Прости, не могу, — встаю на цыпочки и утыкаюсь носом в подбородок Славы.
— У-у жестокая! — ведет носом по моему уху, разгоняя мурашки, и зовет шепотом: — Тань… поцелуй… умираю без тебя.
Наплевав на все запреты, на то, что мы находимся в людном месте, на загоны матери, целую. Открыто, не боясь, что меня осудят или пристыдят. Сладко целую человека, который привносит в мою жизнь столько всего разного, но такого катастрофически нужного.
А мама…
Разговор с мамой еще впереди.
Глава 38. В сердце оставь мне немного места
Таня
— Привет, — прохладно здороваюсь с матерью, которая пьет чай на кухне.
— Привет, — отвечает так же холодно, не отрываясь от телевизора, по которому идет какая-то передача.
С грохотом ставлю сумку на пол. Выпрямляюсь и смотрю с вызовом в глаза женщине, которая родила меня.
— Почему ты не сказала, что бабушка в больнице? — решаю не откладывать в долгий ящик этот разговор.
Сил делать вид, что все в порядке, не осталось.
— Я подумала, что тебе нет дела до семьи. Раз уж ты не удосужилась позвонить матери за три недели ни разу, — произносит абсолютно безэмоционально, словно ей нет никакого дела до меня.
— Можно подумать, тебе есть дело до моей жизни.
— Есть! Представь себе! — впервые смотрит на меня.
В глазах ни капли тепла. Как будто совершенно посторонний человек.
— Чушь собачья! — вскрикиваю. — Тебе есть дело до кого угодно! До соседки, до сериала, до рассады твоей гребаной, до чужих проблем, но только не до собственной дочери!
— Еще начни рассказывать, как я в детстве недолюбила тебя, — фыркает.
Глубоко дышу.
— А ты любила? — спрашиваю с тягучей болью, которая пронизывает все тело.
— Конечно! — отставляет чашку в сторону. Чай проливается на скатерть.
Мать ругается и начинает вытирать коричневое пятно тряпкой.
— Я тебя воспитала! — произносит с гордостью. — Вырастила и дала все, что нужно! Высшее образование, лучшую одежду и еду.
— Воспитала — не любила! — боже, как болит сердце.
Его будто выжимает кто-то, поливает кислотой, уничтожает. Опираюсь спиной о стену, потому что иначе упаду. Ноги не держат. Я была готова к разговору с матерью, так мне казалось.
Я ошиблась. Как можно быть готовой к материнскому холоду?
— Ты пойди это расскажи сиротам, которые кучкуются в тесных комнатушках, не нужные никому, не знающие, что такое поддержка и тепло, — стыдит меня.
— А что рассказать, мам? — голос все-таки прерывается. — Ведь я тоже не знаю ничего о поддержке и материнском тепле.
Мать ахает, оскорбившись, с силой бросает тряпку на пол и визжит:
— Не смей упрекать меня! Ты не имеешь права на это! Я была одна! Одинокая несовершеннолетняя малолетка, которую просто использовал залетный парень — и в кусты! А мне было семнадцать, когда я взвалила на себя эту ношу! Семнадцать! Он смылся, оставив после себя рыжий орущий комок! — Господи, почему больно-то так? — Так что не тебе меня упрекать, ясно?!
Я все это знала, историю слышала. Мать познакомилась с моим отцом на местной дискотеке. Столичный парень, который приехал в гости в деревню то ли к бабушке, то ли к дедушке. У них с матерью был короткий, но страстный роман, в результате которого она узнала, что беременна мной. На тот момент отец уже вернулся в столицу.
Так уж вышло, что я не нужна была ни отцу, ни матери. Но она почему-то решила родить.
И теперь всю свою жизнь я выслушиваю упреки — я виновата в том, что личная жизнь у матери не сложилась. Никому не нужна брошенка с ребенком.
— Не моя вина, что ты решила оставить меня и я вмешалась в твою жизнь, разрушила твои грандиозные планы на нее, — я стараюсь говорить спокойно. — И вместо того, чтобы сделать козлом отпущения меня, лучше и правда займись своей жизнью, ведь я больше не «орущий комок» и не потревожу тебя.
Дрожащими руками подхватываю сумку с вещами и прохожу через кухню в соседнюю комнату. На пороге останавливаюсь. Мать молча провожает меня взглядом.
Разворачиваюсь.
— И да. Ты не имела никакого права скрывать от меня состояние бабушки. Она одна из немногих людей, которые мне по-настоящему дороги.
В отличие от тебя, хочется добавить, но я сдерживаюсь. Мать смотрит на меня так, будто я пыль под ногами. Плевать. Я больше не буду заискивать перед ней.
Ухожу к себе в комнату. Тут с души падает огромный груз, и я выдыхаю. Перезваниваю Славе, от которого было несколько пропущенных звонков.
Засыпаю с неспокойным сердцем. Ну вот и наговорили всякого — кому хорошо стало?
А иначе как? Есть выход отсюда?