13 глава

Ася

Я отрываюсь от его губ.

Резко. Рывком. Как ныряльщик, который слишком долго был под водой и теперь хватает воздух обжигающими глотками.

Темнота вокруг. Темнота внутри. Я не вижу его лица, но чувствую — его дыхание на своих губах, его руки на моей талии, его сердце под моей ладонью.

Быстрое. Как мое.

— Подожди, — шепчу. — Подожди, я не могу…

Не заканчиваю. Не знаю, что хотела сказать.

Не могу — что? Не могу остановиться? Не могу продолжать? Не могу дышать, думать, существовать рядом с тобой?

Все сразу. Ничего конкретного.

Его руки замирают. Не убираются — просто перестают двигаться. Ждут. Он всегда умел ждать. Это сводило меня с ума тогда. Сводит сейчас.

— Хорошо, — говорит тихо. Голос хриплый, низкий. От этого голоса у меня мурашки по позвоночнику.

Я сижу на его коленях. Мои пальцы все еще в его волосах. Я должна убрать руки. Отодвинуться. Встать.

Должна.

Но не двигаюсь.

Секунды тянутся. Или минуты. Время в этой темноте не имеет значения.

Андрей.

Его имя вспыхивает в голове — яркое, болезненное. Как пощечина. Как ведро ледяной воды.

Андрей, который любит меня. Который ждет дома. Который никогда — ни разу за два года — не дал мне повода усомниться.

Андрей, рядом с которым я чувствую себя в безопасности.

Андрей, рядом с которым я никогда — ни разу — не чувствовала вот этого.

Этого пожара в груди. Этой боли. Этого голода, который невозможно утолить.

— Ася… — Саша произносит мое имя. Просто имя. Ничего больше.

И я ломаюсь.

Притягиваю его к себе. Целую — жестко, почти зло. За эти три года. За то, что вернулся. За то, что смотрит на меня так, что я забываю, как дышать. За то, что сидит здесь, в этой проклятой темноте, и ждет, пока я приму решение.

За то, что решение уже принято. Было принято в ту секунду, когда я услышала его голос на дне рождения мамы.

Его губы отвечают. Руки снова оживают — скользят по моей спине, по ребрам, по…

Я выгибаюсь навстречу.

Ткань блузки — тонкая, почти невесомая. Его пальцы прожигают ее насквозь. Я чувствую каждое прикосновение так, будто между нами ничего нет. Будто я обнажена — не телом, душой.

Он знает меня. Помнит. Его руки помнят, где касаться, как касаться, с какой силой…

Стон вырывается сам — я не успеваю его удержать. В темноте он звучит громко, откровенно, бесстыдно.

Мне все равно.

— Саша…

Моя блузка. Его пальцы на пуговицах. Одна. Вторая. Неторопливо. Мучительно медленно.

Я накрываю его руку своей. Он замирает.

— Не останавливайся, — шепчу.

Третья пуговица.

Прохладный воздух лифта касается кожи — и тут же его губы. Ключица. Ямка между ключицами. Ниже…

Я запрокидываю голову. Мои пальцы — в его волосах, на его плечах, на его спине под задравшейся рубашкой. Горячая кожа. Мышцы под ладонями.

Три года.

Три года я убеждала себя, что это прошло. Что я вылечилась. Что можно любить по-другому — спокойно, ровно, без этого безумия.

Какая же я была дура.

Его рот находит мой. Язык — глубоко, требовательно. Я отвечаю с той же жадностью, с тем же отчаянием. Кусаю его нижнюю губу — несильно, но ощутимо. Он издает звук — низкий, утробный, — и этот звук проходит сквозь меня волной.

Его руки на моих бедрах. Сжимают. Притягивают ближе. Еще ближе. Я двигаюсь навстречу — инстинктивно, неосознанно. Юбка задралась. Его пальцы на голой коже — там, где заканчиваются чулки.

— Господи, — выдыхает он в мои губы. — Ася…

Мое имя в его голосе звучит как молитва. Как проклятие. Как признание во всем, что мы так старательно не говорим друг другу.

Я тяну его рубашку вверх. Он помогает — одним движением через голову. Мои ладони на его груди. Я не вижу, но помню. Широкие плечи. Твердый пресс. Шрам под ребрами — откуда-то из детства, он рассказывал, я забыла…

Провожу пальцами по шраму. Он вздрагивает.

— Помнишь, — говорит. Не вопрос. Утверждение.

— Все помню.

Все. Каждую ночь. Каждое утро. Каждое «люблю», сказанное и несказанное.

Каждый день этих трех проклятых лет.

Звонок прорезает темноту — резкий, громкий, безжалостный. Мой телефон. Где-то на полу, куда я его уронила.

Экран вспыхивает, выхватывая из темноты прямоугольник света.

«Андрей».

Имя на экране. Его лицо на фото. Улыбается. Добрый. Родной.

Мир возвращается. Реальность бьет под дых.

Телефон звонит. Звонит. Звонит.

Я смотрю на экран. Саша — тоже. Его лицо в отсветах экрана — напряженное, неподвижное.

— Ты ответишь? — спрашивает. Голос ровный. Слишком ровный.

Телефон звонит.

Я должна ответить. Должна.

Андрей волнуется. Наверное, уже знает, что лифт застрял. Ищет способ помочь. Он всегда так делает — решает проблемы, заботится, защищает.

Телефон звонит.

Я не двигаюсь. Я смотрю на экран — и не двигаюсь.

Звонок обрывается. Экран гаснет.

Темнота снова смыкается вокруг нас.

Тишина.

— Ася… — начинает Саша.

Я целую его.

Заглушаю слова, мысли, совесть — все. Целую так, будто это последний раз. Будто через секунду мир рухнет, и ничего не останется, кроме этого момента.

Телефон снова оживает. Вибрация на полу — настойчивая, требовательная.

Не смотрю.

Саша отстраняется на секунду:

— Может, важное…

— Неважно, — перебиваю. — Ничего не важно.

Притягиваю его обратно.

Пусть звонит. Пусть весь мир звонит, стучит, ломится в двери.

Мы горим. И я не хочу, чтобы нас тушили.

Его руки — везде. На моей спине, на моей талии, в моих волосах. Он целует меня — губы, шею, плечо. Сдвигает бретельку лифчика. Я чувствую его дыхание на своей коже — горячее, рваное.

Телефон вибрирует где-то в темноте. Третий раз. Четвертый.

Мы не останавливаемся.

Не можем.

Три года было слишком много. Три часа — слишком мало. Целой жизни не хватит, чтобы утолить этот голод.

Я знаю: когда лифт поедет, когда включится свет, когда мы выйдем в реальный мир — все станет сложным. Больным. Неправильным.

Но сейчас — сейчас есть только темнота.

И он. И я.

И этот пожар, который мы так долго сдерживали.

Телефон замолкает.

В этот раз — надолго.