12 глава

Саша

Свет гаснет через минуту после того, как лифт застрял.

Полная темнота. Ни щели, ни отблеска. Только аварийный индикатор где-то над дверями — крошечная красная точка, которая ничего не освещает.

Я слышу ее дыхание. Быстрое, неровное. Потом — как она возится с телефоном. Экран вспыхивает, выхватывает ее лицо из темноты. Бледная. Глаза огромные.

— Береги батарею, — говорю.

Экран гаснет.

Темнота снова смыкается вокруг нас.

Первые полчаса мы стоим. Она — в своем углу. Я — в своем. Три шага между нами, но в этой черноте кажется, что мы на разных планетах.

И одновременно — слишком близко.

Я слышу каждый ее вздох. Шорох ткани, когда она переступает с ноги на ногу. Тихий стук — наверное, прислонилась к стене.

— Сколько времени? — спрашивает она наконец. Голос напряженный, ломкий.

Достаю телефон. Смотрю.

— Час прошел.

— Всего час?

— Да.

Снова тишина.

Час превращается в полтора. Полтора — в два.

Мы почти не разговариваем. Она отвечает односложно, когда я что-то спрашиваю. Да. Нет. Нормально. Как будто каждое слово, обращенное ко мне, причиняет ей физическую боль.

Может, так и есть.

Я опускаюсь на пол — ноги затекли. Спиной к холодной стене, колени согнуты. Слышу, как она шевелится в своем углу. Переминается. Вздыхает.

Проходит еще сколько-то времени. Может, десять минут. Может, полчаса. Темнота съедает ощущение времени, и я просто сижу, слушаю ее дыхание, чувствую ее присутствие каждой клеткой тела.

Три года.

Три года я пытался забыть этот голос. Эти интонации. То, как она произносит мое имя — как будто оно царапает ей горло на выдохе…

А потом был тот ужин. И все вернулось. Все, что я так старательно хоронил.

И вот теперь мы здесь. В темноте. Вдвоем.

Вселенная издевается.

Шорох. Движение воздуха. Она сдвинулась с места.

— Ася, — говорю негромко. — Ты где?

— Здесь.

Голос ближе. Она сделала шаг. Или два.

Еще шорох. Она наклоняется — я чувствую это по движению воздуха, по звуку. Ее рука касается пола, проверяя.

Она начинает опускаться — я слышу, — и тогда мое тело действует раньше разума.

Протягиваю руку. В темноте нащупываю ее локоть.

— Иди сюда.

— Что?

— Не садись на пол. Иди сюда.

Она замирает. Я чувствую, как напрягается ее рука под моими пальцами. Как внутри нее идет борьба.

— Саша…

— Просто сядь. Пол ледяной, ты замерзнешь.

Молчание.

А потом она делает шаг. Еще один. Я направляю ее — осторожно, медленно. Она опускается на мои колени.

Невесомая.

Ее руки находят мои плечи. Потом — шею. Пальцы смыкаются — машинально, рефлекторно, ища опору в темноте.

Но сама она держится далеко. Спина прямая, напряженная. Между нашими телами — расстояние. Несколько сантиметров, которые сейчас кажутся пропастью.

Ее дыхание — быстрое, рваное. Мое, наверное, не лучше.

— Расслабься, — говорю тихо. — Я не кусаюсь.

— Знаю.

Но не расслабляется. Сидит, вцепившись в мою шею, как в спасательный круг. Как будто если отпустит — утонет.

Темнота вокруг нас — абсолютная. Я не вижу ее лица. Только чувствую. Ее тепло. Ее запах — что-то цветочное, легкое, почти неуловимое. Ее пальцы на моей коже.

Три года.

Три года назад я знал каждый изгиб этого тела. Каждую родинку. Каждый вздох.

А потом все закончилось. Неправильно. Больно. Так, как не должно было.

— Тебе удобно? — спрашиваю.

— Да.

Врет. Ей неудобно. Ей страшно. Ей хочется сбежать — я чувствую это каждой клеткой.

Но бежать некуда.

Время тянется. Она постепенно расслабляется — или просто устает держать спину прямой. Ее плечи опускаются. Дыхание становится ровнее. Пальцы на моей шее — мягче.

Но расстояние между нами остается. Она следит за этим. Контролирует каждый миллиметр.

Я не двигаюсь. Не давлю. Просто сижу, чувствуя ее вес на своих ногах. Ее тепло. Ее присутствие.

Этого много.

Этого мало.

Проходит еще какое-то время.

— Саша, — говорит она вдруг. Тихо. Почти шепотом.

— М?

— Зачем ты вернулся?

Вопрос висит в темноте между нами. Тяжелый. Неизбежный.

— Работа, — отвечаю. — Папа предложил.

— Неправда.

— А ты знаешь правду?

Молчание.

Нет. Она не знает. Она догадывается, но не знает.

И я не скажу. Не здесь. Не так.

— Андрей хороший, — говорит она. — Он хороший человек.

— Я знаю.

— Он любит меня.

— Я знаю.

— Тогда почему…

Голос обрывается. Она не заканчивает предложение, но мы оба знаем, что она хотела спросить.

Почему ты смотришь на меня так? Почему я чувствую твой взгляд сквозь всю комнату? Почему мне так сложно дышать, когда ты рядом?

Почему — после всего — я сижу на твоих коленях в темноте и не могу заставить себя уйти?

— Ася.

Моя рука поднимается. Медленно. Осторожно. В темноте нахожу ее лицо. Касаюсь скулы кончиками пальцев.

Она вздрагивает. Но не отстраняется.

— Не надо, — шепчет.

— Я знаю.

Но не убираю руку. Веду пальцами по ее щеке. По линии челюсти. Легко, едва касаясь. Как слепой, читающий шрифтом Брайля.

Ее лицо. Я помню его. Каждую линию, каждый изгиб. Но сейчас, в темноте, оно ощущается иначе. Новее. Острее.

Три года изменили ее. Или изменили меня. Или нас обоих.

Ее дыхание сбивается. Пальцы на моей шее сжимаются сильнее.

— Саша… — голос надломленный, хриплый. — Это плохая идея.

— Ужасная.

Моя рука скользит ниже. Шея. Ключица. Край воротника.

— У меня есть Андрей.

— Я помню.

— Я не могу…

— Тогда скажи мне прекратить.

Молчание. Она не говорит. Не отодвигается. Не убирает руки с моей шеи.

Я приближаюсь.

Медленно. Давая ей время. Давая шанс остановить это, оттолкнуть меня, сказать «нет». Но она молчит.

Нахожу ее губы в темноте. Сначала — кончиками пальцев. Очерчиваю контур. Мягкие. Приоткрытые. Дрожащие.

А потом — своими.

Первое касание — легкое, почти невесомое. Вопрос, а не утверждение. Можно? Ты уверена? Мы правда делаем это?

Она замирает.

Секунда. Две. Три.

И тогда ее губы отвечают.

Мир взрывается.

Она целует меня — жадно, отчаянно, как будто три года голодала. Ее пальцы впиваются в мои волосы, притягивая ближе. Ближе. Еще ближе.

Исчезает расстояние, которое она так тщательно сохраняла. Ее тело прижимается к моему — грудь к груди, бедро к бедру. Никакого пространства между нами. Никакого воздуха.

Только она.

Мои руки находят ее талию. Скользят по спине. Притягивают к себе — плотнее, теснее. Она издает звук — что-то среднее между стоном и всхлипом, — и этот звук проходит сквозь меня, как электрический разряд.

Три года.

Три года я помнил вкус ее губ. Думал, что преувеличиваю. Что память искажает. Что не могло быть так хорошо…

Она целуется так же, как раньше — отдаваясь полностью, без остатка. Без оглядки. Без мыслей о последствиях.

Ее язык касается моего — и я теряю способность думать.

Темнота вокруг нас — бархатная, густая, всепоглощающая. Нет ничего, кроме этого момента. Ее вкуса. Ее дыхания. Ее тела в моих руках.

Она запрокидывает голову, и я целую ее шею — там, где бьется пульс. Быстрый. Сумасшедший. Как мой собственный.

— Саша… — выдыхает она. Не просьба остановиться. Что-то другое. Что-то, от чего внутри все переворачивается.

— Да, — отвечаю. В ее кожу, в ее шею, в ее ключицу. — Да. Я здесь, моя маленькая.

Ее руки на моем лице. Ладони на щеках. Она притягивает меня обратно к своим губам — требовательно, почти грубо.

И тогда что-то меняется.

Отчаяние уходит. Голод утихает.

Поцелуй становится медленнее. Глубже. Нежнее.

Я целую ее так, как хотел все эти три года. Не торопясь. Запоминая. Впитывая каждую секунду, каждый вздох, каждое касание.

Ее губы под моими — мягкие, податливые. Она больше не борется. Не сопротивляется. Просто отдается этому моменту…

Моя рука в ее волосах. Ее пальцы на моей шее. Наше дыхание— одно целое.

Время останавливается.

Мы целуемся — долго, бесконечно долго. Пока не начинают болеть губы. Пока воздух не заканчивается окончательно…