Глава 22.

Алина

Я разбрасываю задачи команде, проверяю их отчёты, предложения и стараюсь не думать ни о чём, кроме дат и статусов задач. Дверь кабинета открывается без стука. Я поднимаю глаза и замираю.

Греков. Входит уверенно, будто это его территория, а не моя. Закрывает дверь за собой. В руке — смятый лист бумаги. На лице маска спокойствия, но в глазах полыхает что-то опасное.

Он не спрашивает разрешения — просто подходит и садится в кресло напротив, через стол. Ноги расставляет широко, по-хозяйски. Локти ставит на подлокотники. Смотрит на меня прямо, нагло, щурится.

Я оказалась не готова. Думала, он будет звонить, писать, вызывать к себе. А он взял и пришёл сам.

Сердце бухает в висках так, что в глазах мушки от испуга разбегаются, но я старательно держу лицо. Поднимаю бровь.

— Чем обязана, Роман Сергеевич?

Он молчит секунду, потом со злостью швыряет на стол смятый лист так, будто это какая-то дикая мерзость. Бросаю взгляд на лист. Моё заявление.

— Понять не могу, что бы это значило? — спрашивает тихо, но в голосе сталь, обёрнутая бархатом.

С деланным интересом смотрю на бумагу, беру в руки, медленно читаю. Знаю, что сейчас Греков бесится, и от этого удовольствие течёт патокой в душу. Перевожу взгляд на него. Так и есть –– зубы сцепил, губы сжал. Странная тяжесть ложится внизу живота. Он меня заводит? В таком виде? Розова, ты серьёзно?! Приходится дать себе внутренний подзатыльник и очень постараться, чтобы голос звучал спокойно:

— Заявление об увольнении. Что тут непонятного? Оформлено правильно. У трудовиков вопросов не было.

Греков дёргает уголком губ. Глаза не отрывает от моих.

— С чего бы вдруг? Только вчера ты ворвалась в мой кабинет с претензиями, не дав мне высказаться, а сегодня уже пакуешь чемоданы?

Я пожимаю плечами, не отводя взгляда. Хотя, сказать честно, это чертовски трудно. Он давит. Он умеет.

— Устала от токсичной атмосферы. Знаешь, когда босс позволяет бывшим подругам травить сотрудниц по кафе — это демотивирует.

Его глаза чуть сужаются, но улыбка становится шире.

— Демотивирует? Или просто ревность заела, Алина Юрьевна?

Я фыркаю.

— Ревность? К кому? К Каролине? Не льсти себе, Греков. Я ещё три года назад всё уяснила. Мне просто надоело дышать одним воздухом с человеком, который думает, что может манипулировать мной на работе и вне её.

Роман наклоняется чуть вперёд, подъезжает ближе, локти на стол. Взглядом нагло ощупывает лицо, шею, зависает на губах. У меня такое ощущение, что он меня везде поцеловал взасос, не прикасаясь.

— Манипулировать? –– спрашивает вкрадчиво. –– Да я знать не знаю, чем занимается бывшая жена. И плевать на это хотел. А ты... ты просто сбегаешь, как в прошлый раз. Трусиха Аля.

Удар ниже пояса. Мне больно физически, но улыбаюсь холодно.

— Сбегаю? Нет, Роман. В прошлый раз сбежал ты — в сраный Лондон, без объяснений. А я только беру с тебя пример –– ухожу по-английски. Профессионально.

Он хмыкает, наслаждается. Вижу по глазам — ему нравится наша неожиданная пикировка.

— По-английски? С хлопком дверью и заявлением на стол генеральному? Очень по-английски.

— Лучше так, чем три года тупого молчания.

Он откидывается на спинку кресла, скрещивает на груди руки.

— Три года... Ты считала, Розова? Умничка. А теперь, когда я рядом, снова прячешься в домик. Удобно. Не находишь?

Я наклоняюсь вперёд, встречаю его взгляд прямо.

— Удобно? А тебе удобно возвращаться, делать вид, что ничего не было, и ждать… Кстати, а чего ты ждал?

Его губы кривятся в усмешке.

— Отличной работы, Алина. Ничего больше. Но ты меня разочаровываешь. Ты –– лучший маркетолог в компании. Уходить из-за личных... недоразумений — глупо.

— Недоразумений? Ты врываешься в мою жизнь, спаиваешь на корпоративе, затаскиваешь в постель, а потом мне выкатывает претензии твоя бывшая жена! Дежавю, блин! Не находишь?

Он смотрит ещё наглее.

— Нет. А ты?

Почему мне так трудно с ним разговаривать? Почему от его взглядов сводит низ живота, а руки хотят ощутить атлас его кожи?

— Для меня это была просто ошибка, Рома. Большая.

Его глаза темнеют.

— Ошибка, длиною в ночь, когда ты повторяла и повторяла моё имя. Не помнишь, о чём ты умоляла?

Как же не покраснеть-то, а? Ужасно хочется опустить глаза. Держусь из последних сил.

— Это всего лишь алкоголь. На твоём месте мог быть любой. Больше не повторится.

Он берёт заявление, вертит в руках.

— А это? Тоже алкоголь? Вроде, нет. Эта ошибка по трезвости. Лучше б пила, честное слово.

Резко, демонстративно рвёт лист пополам. Складывает половинки и ещё раз. И ещё. Кусочки падают на стол.

— Свою ревность, Алина, направь в рабочее русло. Ты злишься — используй это. До Нового года всего ничего. Сделай оставшиеся ивенты незабываемыми. А топор, который ты откопала, — зарой обратно. Очень прошу.

С каким-то странным облегчением смотрю на обрывки, оставшиеся от моего заявления, перевожу взгляд на него. Голос спокойный, но внутри всё кипит.

— А если я не хочу зарывать? Если я хочу уйти и забыть тебя навсегда?

Он встаёт, обходит стол, становится слишком близко за моим креслом. Его руки упираются в стол по бокам рядом со мной, а запах укутывает меня плотным покрывалом.

— Не хочешь, Аль. Ты злишься, потому что не можешь забыть. Как и я.

Моё дыхание сбивается.

— Ты себя переоцениваешь, Греков, –– голос срывается на шёпот.

Я знаю, что он улыбается.

— А ты себя недооцениваешь, Розова. Оставайся. И посмотрим, кто кого забудет первым. Или… освежим воспоминания.

Воздух между нами становится тяжёлым, удушливым. Или это я забываю, как дышать, когда он так близко?

Губы Ромы невесомо касаются моих волос и… всё заканчивается. Он идёт к двери. У самого выхода останавливается, лезет в карман брюк, достаёт что-то маленькое, бордовое, со стразиками.

Моё лицо заливает краска.

Он крутанул на указательном пальце мои чёртовы стринги, которые я так и не нашла в номере гостиницы тем чёртовым утром. Те самые, для новогоднего наряда.

Ромка нагло подмигивает.

— Я точно знаю, какой ты можешь быть креативной, А-алина.

И выходит, оставляя дверь чуть приоткрытой.

О Боже… Стыдно-то как… И как сладко…

Сволочь!