Эпилог

Лондонское утро заглядывает в кухню сквозь высокие окна, и я напеваю себе под нос что-то глупое и привязчивое, переворачивая на сковороде омлет. Два года. Два года прошло с того вечера, когда я переступила порог квартиры Романа и решила поверить — не глазам, не страху, а ему. И ни разу за эти два года не пожалела.

За окном — тихий, дорогой район, мокрые от дождя крыши, аккуратные деревья вдоль улицы. Дом мы снимаем в одном из лучших районов, и каждое утро похоже на это: я готовлю завтрак, потому что мне нравится начинать день с чего-то тёплого и своего, а Роман возится с кофемашиной, которую любит, как ребёнка.

Сегодня всё то же самое — и совсем не то же. Сегодня у меня собеседование.

Я тяну гласные в дурацкой песенке и не слышу его шагов. Тёплые руки обхватывают меня сзади, обнимают, притягивают к твёрдой груди, и губы прижимаются к моей шее — там, где особенно чувствительно, и он это прекрасно знает.

— Мм, — выдыхаю, не выпуская лопатку. — Омлет сожжём.

— Плевать на омлет, — бормочет он мне в кожу.

Но всё-таки отпускает — и через пару минут ставит на стол две чашки кофе, идеального, как всё, что он делает. Мы садимся друг напротив друга, и за эти два года я так и не привыкла к тому, как он на меня смотрит. Будто я — единственное, что есть стоящего во всём этом огромном мире.

Его ладонь накрывает мои пальцы. Тёплая, тяжёлая, надёжная.

— Волнуешься?

Я выдыхаю и киваю. Чего врать-то? Конечно, волнуюсь. Это не маленькое агентство. Это Ogilvi — один из крупнейших рекламных гигантов в мире, главный офис в самом сердце Лондона. Два года я подтягивала английский до уровня, на котором могу думать, шутить и спорить, прошла курсы, переписала портфолио. И сегодня всё решится.

Роман смеётся — негромко, уверенно.

— Не бойся. Я с тобой.

Хорошо ему говорить. Он всегда такой — собранный, твёрдый, излучающий решимость, будто весь мир для него — просто очередная сделка, которую он уже выиграл. За эти годы он поднялся ещё выше, работает в одной из крупнейших корпораций, и я знаю: что бы ни случилось со мной сегодня, он подхватит. Но я не хочу, чтобы подхватывал. Я хочу справиться сама. И он это понимает — потому и не уговаривает остаться, не предлагает «подумать ещё». Просто кладёт руку поверх моей и говорит: я с тобой. Этого достаточно.

Мы выходим из дома вместе. У машины он притягивает меня к себе, касается губами виска.

— Покажи им, на что способна Розова.

— Грекова, — поправляю я, и он улыбается так, что у меня до сих пор подгибаются колени.

Он садится за руль. Прежде чем тронуться, опускает стекло и чмокает воздух в мою сторону — наша глупая, нежная традиция, которую мы соблюдаем каждое утро. Я ловлю поцелуй ладонью и смотрю, как его машина исчезает за поворотом мокрой улицы.

* * *

Вот и всё. Я выхожу из стеклянной высотки час спустя — и едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать на одной ножке прямо посреди тротуара, как самая счастливая девчонка на свете.

Меня берут. Берут!

Они сказали это ещё там, в переговорной с видом на полгорода: «Мы будем рады видеть вас в команде, миссис Грекова». Креативный директор жал мне руку и улыбался, а я держала лицо, кивала, благодарила — солидно, профессионально, как и положено. А внутри уже взрывался салют.

И вот теперь, на улице, меня наконец заливает это счастье целиком, с головой, без остатка. Хочется смеяться вслух, хочется обнять первого встречного, хочется крикнуть на весь Лондон, что я, Алина Грекова, девочка из обычной семьи, только что прошла собеседование в один из лучших рекламных домов мира — на чужом языке, в чужой стране. Сама!

Я иду по мокрой лондонской улице, и внутри всё поёт, и я почти не замечаю ни дождя, ни прохожих. Только и думаю, как вечером расскажу Роману — как он подхватит меня на руки, как будет хвастаться мной перед своим невыносимым суровым отцом по телефону.

И на секунду — только на секунду — мелькает горькая мысль: как жаль, что мы потеряли столько времени. Целых три года порознь из-за душевно больной женщины, которая решила, что чужой мужчина принадлежит ей.

Но я тут же сама себе возражаю.

Нет. Не из-за неё. Из-за недоверия. Из-за глупой гордости, из-за того, что я когда-то поверила своим страхам, а не любимому человеку. Каролина лишь подтолкнула — а упали мы сами. Боже, какой же дурой я была три года назад. И как хорошо, что в тот вечер на пороге его квартиры сумела наконец остановиться, выслушать, поверить. Пусть не без тени сомнения — но поверить.

Каролину, кстати, в конце концов поместили в реабилитационную клинику. Её одержимость Романом оказалась частью серьёзного заболевания, и страшно даже думать, чем всё могло обернуться, если бы её отец не вмешался. Я не злюсь на неё больше. Сложно злиться на больного человека, когда сама держишь в руках всё своё счастье.

Мы поженились через пять месяцев после того вечера. Скромно, без сотни гостей — только самые близкие. Гера вёл меня под руку и шептал, что давно пора, что они с Ромкой ещё в детстве договорились породниться. Отец Романа произнёс тост, в котором не было ни капли холода.

А сразу после свадьбы мы улетели в Лондон — начинать всё заново, вдвоём, с чистого листа.

Как-то я сказала, что мы не можем. Не можем быть вместе, не можем рискнуть, не можем поверить.

Я тогда ошибалась.

Оказалось — очень даже можем.

Я подставляю лицо лёгкому лондонскому дождю, улыбаюсь во весь рот и достаю телефон, чтобы набрать мужа. Не буду ждать вечера.

Хочу своё счастье сейчас!..