Глава 41.

Алина

Весь день я пытаюсь поймать Грекова — и не получается. Совещание, переговоры, снова совещание, кто-то из партнёров прилетел без предупреждения. Роман мелькает то на семнадцатом, то внизу, то в переговорной за матовым стеклом, и каждый раз я открываю рот, чтобы шагнуть к нему, — а он уже занят, уже с кем-то, уже не один.

Я ждала. Весь день ждала, как влюблённая дурочка. Специально задерживаюсь на работе, перекладываю с места на место бумаги, которые давно разложены. Потому что знаю одно: Роман всегда задерживается. Когда весь этаж пустеет, он остаётся — один на один с городом за стеклом и недопитым кофе. Я хотела поймать именно этот момент. Без свидетелей, без Вики, без чужих ушей. Только он и я.

К восьми офис вымирает. Я поднимаюсь на семнадцатый, и сердце колотится где-то в горле и… взгляд упирается в тёмную пустоту. Весь этаж руководства заперт. Приёмная пуста, стойка Вики пуста. Только за её креслом чуть подсвечен логотип концерна. Все кабинеты закрыты. В них нет света. Стеклянные двери отрезают меня от полутёмного коридора с тихим, насмешливым щелчком магнитного замка. Он ещё и подмигивает красным: «Иди, лохушка. Ты опоздала.»

Опоздала…

Стою, как дурочка, перед закрытыми дверями, и внутри всё опускается. Потому что я слишком хорошо себя знаю. Если не сегодня — то уже никогда. Завтра я проснусь, заварю кофе, сяду на кухне и начну взвешивать. За и против, плюсы и минусы, риски и страхи. И обязательно отыщу причину не идти. Найду, за что зацепиться, чем себя отговорить, как уже отговаривала тысячу раз. Моя голова всегда побеждает моё сердце — и каждый раз оставляет меня одну.

Нет. Чёрта с два! Не в этот раз.

Разворачиваюсь и, пока не передумала, быстро иду к лифту. Решение жжёт изнутри, гонит вперёд, не даёт остыть. Поеду к нему домой. Прямо сейчас, пока не передумала, пока эта отчаянная смелость ещё горит во мне и не успела превратиться в привычное трусливое благоразумие.

Дом, в котором живёт Роман, давит на меня всей своей стеклянной роскошью. Я решительно вхожу в вестибюль — мрамор, мягкий свет, аромат каких-то дорогих цветов в огромной вазе — и иду прямо к стойке охраны, вздёрнув подбородок.

— Добрый вечер! Я к Роману Грекову, квартира сто тринадцать.

Двое консьержей-охранников переглядываются. Смотрят на меня как-то странно, с непонятным мне прищуром.

— Как вас представить?

— Алина Розова. К Роману Грекову, — повторяю чуть громче, и собственный голос звучит слишком раздражённо в этой тишине. Какого чёрта меня задерживают? Мне же срочно!

Но они снова переглядываются. Один чуть подаётся вперёд:

— Документ предъявите, пожалуйста.

Меня окатывает удивлением. Но я молча достаю из сумки рабочий пропуск с печатью концерна, кладу на стойку. Охранник берёт его, читает, разглядывает мою фотографию, поднимает на меня глаза. И снова этот взгляд — тяжёлый, изучающий, будто я сделала что-то не то. Да что за фигня здесь происходит?! Я нервно цокнула ногтями по мраморной стойке. Мол, ещё чуть-чуть, и я тебе глаза выцарапаю.

Он всё правильно понял. Девушка на взводе. Сильном! Тут же снимает трубку, отворачивается вполоборота и негромко говорит. Я почти не слышу слов, но по тому, как напряглась его спина, как он переспрашивает, как косится на меня через плечо, понимаю — что-то не так. Совсем не так.

А дальше я слышу в микрофоне голос Романа. Резкий и громкий настолько, что долетает до меня через всю стойку, — и от этого голоса по спине бежит холод.

— Пропустите.

На этот раз охранник вежливо улыбается.

— Извините за задержку. Проходите, пожалуйста.

Я его уже не слышу. В голове грохочет стук моих же каблуков.

Скоростной лифт возносит меня вверх бесшумно и быстро, а я стою, вцепившись в поручень, и уговариваю себя дышать. Двери разъезжаются. Я иду по коридору к единственной открытой двери, из которой льётся тёплый приглушённый свет, и, чем ближе, тем с большим трудом даётся мне каждый шаг.

Толкаю дверь и первое, что я вижу, — это его. Романа. Он стоит в проёме, прислонившись плечом к косяку, серьёзный, собранный, в идеально сидящей рубашке. Смотрит на меня так, что внутри всё переворачивается.

А дальше начинается мой персональный кошмар…

Из глубины квартиры выплывает она.

Каролина.

Она появляется из-за его спины неторопливо, лениво, на ходу застёгивая блузку — медленно, пуговку за пуговкой, словно нарочно даёт мне разглядеть и расстёгнутый ворот, и кружевной белоснежный бюстик, и эти небрежно растрёпанные волосы. Растягивает удовольствие. Купается в растерянности, я уверена, проступившем на моём лице.

А внутри рушится всё.

В одну секунду скалятся все мои черти, все старые страхи, вся незажившая боль трёхлетней давности, и все орут хором, оглушительно: тебя снова предали! Ты опять не нужна. Он играл с тобой, как играл тогда, водил за нос, а сам всё это время — с ней. Бе-ги. Беги, пока есть силы держать лицо. Чтобы он не увидел, как ты разваливаешься на части прямо на его пороге.

— А-а, это ты, — тянет Каролина сладко и презрительно. — Как всегда невовремя.

Я перевожу взгляд с неё на Романа и обратно. Перед глазами всё плывёт.

— Выслушаешь мою версию? — спрашивает он спокойно, не отрывая от меня взгляда. Он смотрит только на меня. Ни одного взгляда на Каролину.

Закусываю губу до боли. Смотрю в его каменное лицо — и не знаю, что делать. Хочется бежать. Хочется верить. Хочется кричать. Я не осознаю себя в эту секунду, я разорвана пополам.

Но всё-таки киваю.

Каролина повисает у него на плече, ведёт пальчиком по его шее, воркует про жаркие поцелуи, шипит, что я вечно появляюсь не вовремя, требует прогнать меня и продолжить.

А я смотрю на него.

Только на него. И во мне идёт самая тяжёлая война в моей жизни.

Потому что картина — убийственная. Каролина у него дома, поздним вечером, в расстёгнутой блузке, с этими волосами. Любая на моём месте развернулась бы и ушла, и была бы права. Три года назад я так и сделала. Поверила глазам, поверила своим чертям, поверила её ядовитому шёпоту — и повела себя как сопливая девчонка, которая решила, что лучше сбежать, чем разобраться. И что я получила за свою гордость? Три года пустоты. Три года, которые я собирала себя обратно по кусочкам.

А сейчас я смотрю на него по-настоящему. Не на Каролину — на него.

И вижу.

Рубашка застёгнута до последней пуговицы. Волосы в идеальном порядке. Губы не припухли, не смазаны помадой — на них нет ни единого следа этой женщины. Он стоит каменной глыбой, не позволяя ей ни единым движением втянуть себя в её спектакль. Его лицо — это лицо человека, которому всё это до смерти противно.

Он не играет. Он не оправдывается суетливо, не мечется. Он просто стоит и ждёт, поверю я ему или нет. Отдал решение мне. И в его глазах — не вина. В его глазах мольба пополам с обречённостью: «Ну же, Аля. Хоть раз. Поверь мне».

Я слышу его.

— Я даю тебе слово, Аля, — говорит он тихо и твёрдо. — Я не прикасался к ней. Не приглашал. Не целовал. Даже пальцем не тронул. Либо ты веришь мне — безоговорочно, как самой себе. Либо нет.

И я понимаю, что весь этот ужас, вся эта мерзкая, унизительная сцена — не его. Это её.

Больше я не отдам ей ни секунды.

— Я верю тебе, — говорю тихо, но твёрдо, глядя прямо в глаза Ромы. И повторяю громче, для себя, для него, для всех своих чертей, которые мгновенно затыкаются: — Я верю тебе, Рома. Как своему мужчине.

Он закрывает глаза на секунду — и выдыхает. Долго, тяжело, с таким облегчением, будто с плеч свалилась гора, которую он держал три года.

И в этот самый момент снова оживает домофон.

Роман снимает трубку, не сводя с меня глаз.

— Роман Сергеевич, — доносится голос охраны, — к вам Зимин Аркадий Петрович. С сопровождением.

— Пропустите, — роняет Роман.

Каролина бледнеет. До неё медленно доходит, что произошло, и кого сейчас пропустили наверх.

— Ты что сделал? — шипит она, отшатываясь от него. — Что ты натворил, Рома?! Ты позвонил папе?! Ты предал меня, как всегда предавал, ты…

Она набрасывается на него, пытается достать длинными когтями с красным лаком до его лица. Потоком обвинений во всех земных грехах напополам с грязными ругательствами фонтанирует из её рта. Но Рома перехватывает её запястья и отстраняет — спокойно, без злости, как отводят от себя что-то надоевшее.

Дверь открывается, и мне приходится прижаться к стенке. В квартиру входит грузный седой мужчина в дорогом пальто, а за ним — двое крепких ребят в штатском. Я сильнее вжимаюсь спиной в стену прихожей и смотрю на всё огромными глазами, боясь шелохнуться.

Сопровождающие мягко, но цепко берут Каролину под руки. Она бьётся, кричит, что её все предали, что Рома её любит, что это заговор, что они не имеют права, — а они уже ведут её к выходу, привычно, без суеты, будто делали это не раз.

Седой мужчина задерживается. Смотрит на Романа устало, виновато.

— Спасибо, что позвонил, — говорит тихо. — У неё сейчас тяжёлый период. Психолог посоветовал пойти к психиатру…. Наверное, придётся. В общем, прости, что всё так. Я разберусь.

Он протягивает Роману руку, и тот пожимает её. Мужчина коротко кивает мне — и уходит вслед за остальными.

Дверь медленно закрывается.

И мы остаёмся вдвоём.

Тишина обрушивается такая густая, что я слышу собственное сердце. Я всё ещё стою, вжавшись в стену, и не знаю, куда деть руки, куда деть себя.

Роман медленно подходит ко мне. Близко. Совсем близко. Смотрит так, что у меня перехватывает дыхание.

Его тёплая ладонь ложится мне на затылок. Пальцы зарываются в волосы. Большим пальцем он медленно ведёт по моей щеке, стирая слезу, о которой я даже не знала, и от этого простого прикосновения у меня подгибаются колени.

— Люблю тебя, — выдыхает хрипло, глядя мне в глаза. — Слышишь? Всегда любил.

Я не успеваю ответить.

Он наклоняется и накрывает мои губы своими — нежно, осторожно, будто боится спугнуть. И вся боль этих лет, весь страх, вся пустота растворяются без следа в этом тепле.

Мой…