Глава 26

Юля. У самого подъезда я останавливаюсь. – Я так понимаю, на чай не пригласишь? – Ян с вызовом дёргает бровью. – Прости, цианид закончился, – мстительно щурюсь. – Может, завтра? – Ловлю на слове, Иванова. – Ян… – Вздыхаю. – Для тебя это лишь игра. Тебе интересно, пока я держу позиции, потому что это очередной бой, в котором ты обязан одержать победу. Но как только я сдамся, ты потеряешь интерес, а я снова останусь одна с разбитым сердцем. – То, что я чувствую к тебе, не уничтожить, не выжечь, не искоренить. Оно глубоко внутри. Все эти годы. Со школы. Вздрагиваю и через боль усмехаюсь. – Хватит. Я не верю в эти сказки. Ты травил меня в школе, а теперь хочешь, чтобы я поверила в то, что ты был в меня влюблён? Как я могу тебе верить сейчас, когда ты столько раз обманывал мои ожидания? Ян смотрит прямо в глаза. – Не верь. Можешь не верить. Но не гони меня, прошу. Он лезет в карман пиджака и вытаскивает сложенный в прямоугольник лист, вырванный из тетради. Протягивает мне. – Что это? – Кошусь с подозрением как на тикающую бомбу. – Это моя попытка сорвать с себя маску. Одну из. – Много их? – Достаточно, но… Я готов избавиться от каждой. Мне не нужен был репетитор по французскому. – Ян выдыхает и чуть усмехается. – Я свободно владею языком. Начал изучать ещё в школе. – Зачем? – Хмуро свожу брови над переносицей. – Узнал, что ты им увлеклась. Как сейчас помню: стоишь ты у доски на уроке английского. На тебе чёрная юбка в складочку, и дурацкая такая рубашка с этими… – Щёлкает в воздухе пальцами. – Со стрекозами? – Морщусь. Рубашка действительно крайней дурацкой была. – Со стрекозами, да. Стоишь, теребишь край юбки. Смущаясь, рассказываешь… – Ян на секунду задумывается, но в его взгляде мелькает теплый огонёк воспоминаний. – Ты тогда говорила про латинские корни английских и французских слов. Объясняла, почему некоторые из них похожи, а другие нет. Что во времена Вильгельма Завоевателя французский проник в английский, и поэтому у нас есть “beef” и “boeuf”, “table” и “table”, но при этом “chair” и “chaise” – это уже разные вещи. Ты тогда ещё пошутила, что если французский – это искусство, то английский – это бизнес. Вот тогда я и решил, что должен выучить французский. Думал, может, это даст мне повод заговорить с тобой. Растерянно моргаю. Не знаю, что сказать. Сердце стучит глухо и тяжело, как капли дождя по стеклу. – Но так и не заговорил, да? Ян качает головой, улыбаясь уголком губ. – Только вот сейчас. Я так и не смог признаться. Я вообще много чего не сделал, о чём теперь жалею. А это… – Ян чуть сжимает пальцы, потом всё же протягивает мне бумажный прямоугольник. – Это продолжение. Забираю. – Продолжение чего? – Тебе ведь было интересно, написал ли автор ещё что-нибудь. Так вот… Он написал. Один стих. – Ян кусает губы, отворачивается на миг, но почти сразу возвращает взгляд к моему лицу. – Юль, я никогда в жизни до этого ничего не писал, но когда у меня перед глазами стоит твой образ я… Я хочу творить. Я хочу созидать, а не разрушать. Рядом с тобой я становлюсь лучше. Ты делаешь меня другим человеком. Я правда хочу стать лучшей версией себя, но… Без твоей помощи я не справлюсь. Голос Яна звучит низко, почти срывается на хрип. Он подаётся вперёд. Резко, словно что-то внутри него рвётся, ломается. Между нами всего несколько сантиметров свободного пространства. Я чувствую его дыхание – тёплое, чуть сбившееся. Чувствую, как его рука поднимается, медленно, неторопливо, и замирает в воздухе, не касаясь меня. Грудь Ян вздымается, когда он втягивает воздух – будто борется сам с собой. Мои губы чуть приоткрываются. Ловлю себя на том, что не могу пошевелиться. Его взгляд скользит по моему лицу – по глазам, скулам, губам. Сейчас. Сейчас он меня поцелует. Я не уверена, что смогу его остановить. И самое ужасное – я не уверена, что хочу его останавливать. Я вся натянута, будто струна, и Ян, кажется, чувствует это. Он наклоняется чуть ниже, и его губы замирают в миллиметре от моей кожи. Не касаются, но останавливаются дразняще близко. Ян выдыхает, и этот горячий призрачный поцелуй на моей коже пробирает до самых костей. Готова поклясться – я чувствую этот поцелуй, хотя его не было. А потом Ян отстраняется с такой болезненной гримасой на лице, будто ему приходится прикладывать титанические усилия, чтобы сделать это. Грудь его всё ещё тяжело вздымается, но он делает шаг назад. В глазах – шторм. – Я пойду, – говорит он, резко разворачивается и уходит, оставляя меня в этом предательском, оглушающем, лишенном воздуха пространстве. Смотрю на его удаляющийся в сумерках силуэт, медленно разворачиваю лист бумаги. Dans tes yeux, je vois l'univers, Une étoile qui brille dans l'hiver. Ton rire est une mélodie douce, Un écho qui jamais ne s’émousse. В твоих глазах я вижу вселенную, Звезду, сияющую в зиме. Твой смех – это нежная мелодия, Эхо, что никогда не гаснет. Зажмуриваюсь, потому что реальность вдруг теряет устойчивость, словно земля под ногами проваливается. Сердце пропускает удар, а затем резко ускоряется, разгоняя горячую волну по венам. Срываюсь с места, влетаю в квартиру, едва не сбивая с лап Ведьму, которая возмущённо фыркает мне вслед. Несусь к книжному шкафу. Дрожащими руками вытаскиваю с полки старый, потрёпанный томик «Гордости и предубеждения». Лихорадочно пролистываю пожелтевшие страницы, пока пальцы не натыкаются на сложенный вдвое листок. Я прекрасно знаю, что там написано, помню каждую букву, каждую линию на этом клочке бумаги. Разворачиваю. Сравниваю с тем, что только что дал мне Ян. Это действительно писал он. Писал для меня? Грудь сдавливает так, словно весь воздух разом покинул комнату. Сердце гулко отзывается в висках, и я не знаю, сколько секунд или минут стою так, прижав два листка бумаги к груди, пытаясь осознать, что это не сон. В тишине раздаётся резкий звонок телефона. Я вздрагиваю, словно выныривая из глубокого сна, и медленно подношу трубку к уху. – Алло? – Добрый вечер! Я через двадцать минут приеду, вы дома будете? – Эм… А вы кто? – Мастер. Мне сейчас срочный вызов передали. Шкаф-то у вас упал? – У меня. У меня упал, да… – Ну, ждите. Подскачу. Сбрасываю звонок и неожиданно для самой себя… Улыбаюсь. Наверное, вселенная всё-таки действительно что-то хочет мне сказать…