Глава 43

Клим

Дина всё же оборачивается. В ее глазах застыл вселенский ужас. Как будто она – школьница, а родители пришли в пиковый момент близости с одноклассником и застали нас в постели.

Моя девочка оглядывает меня с головы до ног и облегченно выдыхает. Ей-богу, в эту минуту я готов поверить в то, что у меня сильный ангел-хранитель. Ведь именно он разбудил меня на пять минут раньше, и я успел надеть не только брюки, но и рубашку. Иначе что-то подсказывает мне, отец Дины содрал бы с меня кожу живьем в первые же секунды повторного «знакомства».

Ее родители и так едва сдерживаются.

И если мать просто в шоке и разглядывает всех по очереди с раскрытым ртом, то Алексей Николаевич смотрит на меня в упор и расчленяет с особой жестокостью.

И лишь Оливка которая не понимает, какие молчаливые, но тем не менее серьёзные боевые действия разворачиваются между ее родственниками, льнет ко мне всем тельцем и обвивает шею двумя ручками.

- Так это он… отец, - Смоленский выплевывает это слово как ругательство.

- Да. Я – отец Оливки.

Атмосфера в небольшом коридоре сгущается. Начинает искрить, и становится неуютно. Даже ребёнок чувствует, что происходит что-то из ряда вон и, подняв головку с моего плеча, глядит на деда, непонимающе хлопая глазками.

- Пап…

- Помолчи, Дина, - роняет, не глядя на дочь. – С тобой мы потом поговорим.

- Па-па! Не надо….

Смоленский лишь зыркает матом в сторону дочери. И Дина, моя Дина, которая бросается грудью на амбразуру и с шашкой наголо на меня, кидает встревоженный взгляд в сторону Оливки и… молчит. Поджимает недовольно губы и молчит.

- Ну, пойдем, отец, - недобро ухмыляется Алексей Николаевич. – Покурим.

- Папа, - встревает Дина, уже не скрывая в голосе тревогу и злость. – Клим не курит.

- Ничего. Закурит.

Оливка перекочевывает в руки матери и, кажется, понимает, что дело пахнет жареным.

- Дедуска, ты же не будешь лугать моего папу?

Улыбаюсь дочери. Ну, вся в мать. Тоже та ещё амазонка. Особенно забавным выглядит требовательный взгляд, надутые губки-бантиком и милые кудряшки.

- Что ты, солнышко. Нет, конечно.

Только придушу, - добавляет себе под нос. Но я расслышал.

Мы синхронно покидаем квартиру и спускаемся на пролет ниже. Становимся у окна и одновременно прячем руки в карманы, глядя во двор.

- Может, объяснишь, как так вышло, что ты, женатый мужик, оказался в квартире моей дочери? Ещё и отцом ее ребёнка? – убийственно холодным и спокойным тоном начинает Смоленский. Вот только за этим спокойствием кроется зарождающаяся буря. Которая, бьюсь об заклад, снесёт всё нахрен на своем пути.

- Так вышло, - коротко отвечаю его же словами. Как бы там ни было, несмотря на то, что я уважаю этого мужика и понимаю его как родителя, оправдываться я не собираюсь.

Алексей Николаевич рычит и сцепляет руки за спиной в замок.

- Послушай, Клим…. Дина – моя единственная дочь, и я её очень люблю. И внучку я свою тоже люблю. И не позволю, чтобы однажды их имена полоскали все, кому не лень. Тыкали пальцем за то, что Дина связалась с женатым! А учитывая, что ты далеко не последний человек и известный бизнесмен, такое рано или поздно произойдет. Либо твоя жена узнает и устроит скандал, который ударит по психике и жизни девчонок, - Смоленский поворачивает голову и смотрит на меня исподлобья. Расстреливает суровым взглядом, чеканя каждое последующее слово: - Поэтому ты сейчас же покинешь эту квартиру и исчезнешь из жизни Дины и Оливки навсегда.

Последние слова вызывают во мне бурю протеста и злости.

Я понимаю его как отца. Понимаю его беспокойство. Искренне. Он даже ведет себя вполне интеллигентно и по-человечески. Если бы подобная ситуация случилась с моей дочерью, я бы, не разбираясь, спустил мужика с лестницы. Представляю, как застаю Оливку с мужиком, и меня трясти начинает.

Но в то же время я терпеть не могу, когда кто-то мне указывает, как щенку, мое место или отдает команду.

- Дина – взрослый самостоятельный человек. Вы не можете за нее решать, с кем ей проводить свободное время и с кем общаться. И да, я тоже люблю. И Дину, и нашу дочь. И вы, Алексей Николаевич, не вправе запретить мне общаться с ребёнком. Я как отец....

Смоленский разворачивается и хватает меня за грудки, не дав договорить. Хорошенько встряхивает и припечатывает к стенке. Удивил. Вроде бы в возрасте мужик, а сил ещё ого-го.

- Послушай, ты, отец! – рявкает так, что каждое слово отскакивает от стен, эхом разносясь по всему подъезду. - Где ты был, когда моя дочь одна вынашивала ребёнка? Когда рожала в муках? Когда воевала со смертью тоже в одиночку? Когда ночей не спала? Когда разрывалась между ребёнком и работой? Где. Ты. Был. Отец?! Конечно, сейчас удобно – Оливка подросла, у нее есть режим. Она веселая и смышленая девочка. С ней гораздо легче, чем в младенчестве. И сейчас ты решил поиграть в папашу!

Перехватываю запястья Смоленского и отталкиваю от себя.

- Вы думаете, я бы остался в стороне, если бы знал, что происходит с моей дочерью?! Жил бы отдельно, если бы вообще знал о существовании Оливки?

Смоленский, как злой дракон из сказки Оливки, часто и зло выдыхает, испепеляя меня взглядом.

- Послушайте, я не буду оправдываться и посвящать вас в детали нашей ситуации. Если Дина этого не сделала, то я тем более не буду. При всем уважении, Алексей Николаевич, но не лезьте в нашу жизнь. Мы разберемся сами. Без постороннего содействия.

Всё сказав, поднимаюсь по лестнице.

- Вопрос с женой реши, отец, - догоняет в спину. - Я никогда не позволю, чтобы моя дочь была в роли любовницы, а внучка – внебрачным ребёнком. Учти, не разведешься, никогда их больше не увидишь. Я это устрою.

- Я понял.

- И хоть одна слезинка из-за тебя…, - по его лицу гуляют желваки, а ладонь сжимается в кулак. Уверен, Смоленский представляет в этот момент, как сжимает мою шею. - Я тебя уничтожу, Исаев.

- Я вас услышал, Алексей Николаевич.

Мировой отец у Дины. Для своей дочери я сделал бы то же самое. Если не хуже. Может, мы с ним даже и подружимся. Лет через пять.

Едва я появляюсь на пороге гостиной, Оливка бросается ко мне на шею и сжимает так крепко, как будто мы не виделись целую вечность. Хотя на самом деле меня не было от силы минут семь.

- Папоська! – мурлычет моя девочка. – Мой холосый….

Так трогательно прижимается щечкой, что у меня сердце замирает и сбивается с ритма.

И оно повторяет этот трюк, когда сталкивается со взглядом Дины. Она ощупывает меня сверху донизу, визуально проверяя на внешние повреждения. Слегка усмехаюсь, тронутый этой заботой. Волнуется, переживает. Приятно. Ощущение, как будто с войны меня встречают.

- Татьяна, ты остаешься? – в гостиную заглядывает хмурый Алексей Николаевич.

- Наверно, нет, - мать Дины бросает в меня быстрый взгляд. – Я хотела приехать и помочь с внучкой, но смотрю, тут и без меня справляются. Мы лучше в другой раз заедем.

Бабушка расцеловывает внучку и дочь, и мы все вместе высыпаем в коридор, чтобы проводить гостей.

- А как вы вообще узнали, что Оливка заболела?

Смоленские переглядываются, и Татьяна смущенно и как-то извиняясь, улыбается.

- Я позвонила Даше, чтобы узнать рецепт апельсинового пирога. Мы разговорились, и я случайно услышала, как Соня спросила мать, когда они снова навестят Оливку. Ну, и расспросила обо всем Дашу. Решила не тревожить тебя звонком и приехать вместе с отцом.

- Так вы ради этого приехали с утра пораньше? Простите, что вам пришлось зря подняться.…

- Да не зря, не волнуйся. Я за компанию с отцом навязалась. Ему всё равно нужно было приехать в центр, кое-какие вопросы с «ИнвестОптима» решить….

- Татьяна! – недовольно одергивает Смоленский, открывая входную дверь. – Много болтаешь. Оливка, солнышко, пока!

- Пока, дедуска! – дочь выбегает вперед и расцеловывает деда в обе щеки.

- Пап? У тебя всё хорошо? С Димой какие-то проблемы? – Дина напрягается, подается вперед и слегка покачивается. Приходится приобнять ее за талию, чтобы удержать.

- У меня нет никаких проблем. Все под контролем. Исаев, - рычит, взглядом отрезая мою руку на талии его дочери. – Не забывай про меня. Я за тобой слежу.

Я погорячился насчет пяти лет. Если и подружимся, то не раньше, чем через десять.