Глава 24

Богдан!

Он специально это сделал…

Атаковал, чтобы отбить меня в сторону. Даже Романа подставил ради мести. Снова раздается стрельба, но где-то дальше…

— О, боже… — шепчу я. — Нет, нет, нет!

Я понимаю, что произошло.

Помню, что Богдану сказал Роман и что тот ответил.

Передай: я запомнил его слова.

Обещал, что я посмотрю и поболею — кто кого в драке.

Не знаю, слова Яна о деньгах так повлияли или желание мной обладать хоть раз, но Богдан атаковал нас! Не только Яна, судя по стрельбе в разных местах поляны, Романа тоже, и сейчас все бегут в разные стороны, только мы застряли!

— Ты же не сделаешь этого? — хнычу я. — Герман?

— Нет. Он лжет. Меня убьют, как только я тебя отдам.

Герман проверяет магазин, достает запасной.

Бросает взгляд по сторонам, осматривая и небо в кронах деревьев.

Снова пытается высунуть руку с гибкой камерой и тут же отдергивает, чуть не получив пулю.

— Ребята, нас зажали… — шепчет он в микрофон. — Сможете пробиться? Сейчас! У нас нет времени!

На лбу испарина, но взгляд спокойный.

А может, он просто не хочет меня пугать. Судя по пальбе и выкрикам Богдана — они метрах в трех-четырех, и прицельно идут за нами… За мной.

— Давай, ползи, — негромко говорит он. — Тебе нужно добраться до деревьев, там встретишься с нашими. Я тебя прикрою.

Мы сближаем лица, чтобы не упустить ни слова. Почти вплотную. С такого расстояния видны морщинки вокруг глаз Германа, ему лет сорок, хотя казался моложе…

Смотрит прямо в глаза и взгляд меня отрезвляет.

Замкнутый, слегка отупевший взгляд человека, который знает, что жить осталось недолго. Что выбора нет. И бессмысленно умолять об отсрочке. Просто так случилось, что твой путь закончился.

— Нет, — упрямо шепчу я, он же наверняка неправильно все рассчитал. — Есть какой-то выход. Я не хочу ползти одна! Я не смогу!

— Сможешь.

— Нет…

— Вера. У тебя нет выбора. Как нет его и у меня.

Тихо всхлипываю.

Киваю.

— Убирайся как можно дальше. Не вставай. Даже если будут тебе орать, угрожать или скажут, что меня застрелят. Не делай этого. Просто ползи. Наши тебя заберут, они уже идут навстречу, просто не успеют пробиться!

— Давай подождем их, — еще раз рискую прошептать.

— Нельзя, Вера. Нас возьмут через минуту. Давай, на счет три, хорошо?

Трясу головой.

— Мы попадем к ним вместе или я один — что лучше? Соберись. Раз…

В глубине груди бьется истерика. Я не хочу ползти, я боюсь. Смотрю в ту сторону — мне нужно переползти поляну к лесу и еще какое-то время не вставать. Охрана забрала Яна, должна и меня забрать. Но я не тренирована. Я всего лишь подавала кофе гостям!

— Два…

Не смогу…

— Ползи, Вера!

Он выталкивает меня за кусты, и я ползу. По жухлой траве, камням, валежнику. Выбрасываю руку вперед и подтягиваюсь, уткнувшись носом в сырую землю. Холодно в платье, коленки обдирает лесная подстилка, пахнет хвоей и прошлогодними листьями. В груди болит от сдерживаемых рыданий.

Мне тяжело, больно. Я слишком медленная.

Они за спиной.

Слышу, как еще перекрикиваются — и продолжаю ползти.

Герман стреляет, расходуя остаток магазина.

— Черт, — шепчу я в сухой ковыль.

Сейчас они поймут, что он отстрелялся.

Пытаюсь оглянуться через плечо. Он машет рукой: проваливай! В красном платье, со светлыми волосами я заметна в траве, и когда люди Богдана осмелятся свернуть за угол, где мы прятались, меня заметят.

Он бросает пустой пистолет.

Дышит тяжело — даже через бронежилет видно.

Из ножен вытягивает нож.

С такого расстояния не вижу взгляд, но могу уловить, что он смотрит сквозь меня. Отстранился от лишнего. Герман стоит в полный рост, готовясь к драке, лезвие серебрится в напряженной руке. До колен его закрывает трава.

Поднять голову выше я не рискую.

Но и не смотреть не могу.

Он был прав.

Вместе мы бы не спаслись. У нас даже этой минуты не было.

Снова взмах рукой — ползи!

Скоро люди Богдана поймут, что у него закончились патроны.

Очень трудно бросить человека на смерть и не оглядываться. Даже не представляла, насколько.

Герман мне не нравился.

Он помогал Яну надо мной издеваться в тот год. Был продолжением его руки и воли и, хотя, я относилась к нему лучше, чем к бывшему, но все равно недолюбливала.

Не важно.

Трудно видеть чью-то смерть так близко.

Принять, как норму.

Снова взмах рукой, уже резче — проваливай!

Я бездарно трачу время, которое он подарил.

Ползи, Вера!

Начинаю двигаться, оглядываясь через плечо. Я жду и боюсь момента, когда Богдан свернет за угол. Герман его не пропустит. По крайней мере, сколько сможет.

Деревья близко.

За ними смогу укрыться.

— Ах ты, сука!..

Выкрик заставляет похолодеть. Оглядываюсь снова — в последний раз: Герман отбивает удар и всаживает лезвие бойцу в шею. Драка началась! Сейчас они все будут здесь!

Не хочу не видеть, как его окружают, словно стая волков.

Его не сразу убьют. Поиграют, как хищники.

Но в то, что его ждет смерть, не сомневаюсь. Повезет, если легкая.

Подтягиваюсь, цепляясь за все подряд, но ползу, обдирая живот об землю. Не оглядываясь. У меня несколько секунд. Есть такое правило: не смотри вниз или не оглядывайся, когда бежишь от монстров.

Еще чуть-чуть.

Дыхание обжигает губы.

Порезанные об траву пальцы не гнутся от холода. От бессилия начинаю рыдать. Больше не могу сдержаться. В груди больно, слезы стекают по грязному лицу. Свое отчаяние я выплакиваю в траву, ругая про себя Яна.

Я ненавижу его!

За все! За то, что пошла с ним на свидание, за год брака, его ошибки, которые привели к этому и даже за Германа, который сейчас умрет из-за нас.

За линию деревьев я заползаю и еще какое-то время ползу, цепляясь за мох и не обращая внимания на крики:

— Вера, сучка, где ты? Если выйдешь, клянусь, я тебя не обижу, и твоему уроду дам шанс на жизнь!

Урод — это Ян или Герман, не знаю.

А может, он Романа имеет в виду?

Я ползу, стремясь скрыться как можно дальше за деревьями и кустарником, прежде чем встать. Выпрямляюсь метров через пятнадцать за мощной сосной.

Колени и локти исцарапаны и в грязи. Живот ноет от холода.

— Не оглядывайся, — шепчу я себе.

Двигаться, пока меня не видят, страшно.

Но сейчас они закончат с Германом — я все еще слышу шум драки с поляны, и обыщут все. На каблуках мне не скрыться. Нужно идти. Люди Яна рядом.

Прежде чем углубиться в сине-зеленый сосновый лес, одним глазом выглядываю из-за ствола. Я далеко уползла. Поляны почти не видно, значит, и меня не заметят.

Скорее по силуэтам угадываю, что Герман еще дерется в кольце. Но это не драка, а издевательство: они гоняют его, заставляя огрызаться, но понятно, чем это кончится… Его застрелят, когда наиграются. Или зарежут — за своего.

Сначала перебегаю от дерева к дереву, пока поляна не скроется из виду, затем бегу по узкой тропе. На каблуках — это боль, но снимать обувь еще опаснее.

Внезапно деревья расступаются.

За ними поле.

— Твою мать, — выдыхаю я, как вкопанная, останавливаясь у последней сосны.

Поле перемежается лесополосами, но это свободное пространство нужно преодолеть.

Я не смогу.

Меня заметят!

Встаю за деревом, чтобы не видели сзади — уже слышу, как меня настигают. Ладонями ощущаю ноздреватую кору. Пахнет смолой. Они пытаются двигаться тихо, но в лесу все равно слышно, как ломаются ветки.

— Нет, — шепчу я, покрывшись мурашками до самой шеи. — Только не это…

— Вера!

От хриплого вопля перестаю дышать. Прильнув к коре, выглядываю, надеясь, что мне не показалось. Среди сосен мелькает силуэт в бронежилете.

— Я здесь!

Высовываюсь из-за дерева, все еще боясь показаться в полный рост. Это он. Мне не привиделось. На меня налетает Ян.

— Вера! — он хватает меня за руку.

Держит левой. Правую не вижу. Кажется, сунул под плечевой ремень бронежилета, чтобы хоть немного задержать кровь. Времени перевязать не было.

Мы бежим через траву, я не вижу, просто доверяюсь ему. Мельком замечаю силуэты за нами, но понимаю, что это его охрана.

Сразу теряю скорость.

На каблуках по полю — не могу. И босиком не побежишь.

— Вера! — он пытается взять меня на руки, но только пачкает кровью.

— Ты меня не поднимешь!

Он все равно пытается, словно не понимает, что ранен.

— Ян, не надо, ты меня не удержишь, слышишь?! У тебя шок!

Хочется заглянуть ему в глаза, но Ян на меня не смотрит. Словно я просто вещь, которую он тащит с собой.

Ему помогает охранник.

Взваливает меня на руки, и мы быстро преодолеваем открытое место. Про Германа никто не спрашивает… Они не ждут, что он вернется.

За следующей лесополосой ждут три припаркованных джипа. Телохранитель забрасывает меня на заднее сиденье среднего, рядом садится Ян.

Пока охрана рассаживается по машинам, сбрасываю туфли и опускаю ступни на мягкий ворс ковриков.

Мы спаслись…

Больше не нужно убегать на каблуках и в платье. И прятаться от Богдана тоже! То, чего я жду все выходные случилось — меня спасли. Кажется, спасли…

Когда машина рвет с места, продолжаю смотреть на лес.

— Герман остался там…

— Знаю! — рычит Ян.

Он откинулся на сиденье, запрокинув голову. Дрожащими руками держит платок на поврежденном месте. Его трясет.

— Боже, — шепчу я и кричу водителю. — Есть аптечка?!

— Под передним сиденьем!

Судорожно вытягиваю ящик с красным крестом и раскрываю. Вытряхиваю, торопливо перебираю флаконы. На платке проступает темная кровь. Много крови.

— Зачем ты это сделал… — причитаю я.

Риторический вопрос, но не могу остановиться, так шокировала сцена под тентом. Ладно, первый раз, он импульсивно полоснул по пальцу. Чего не сотворишь в эмоциональном взрыве. Но второй раз, когда он сам сломал кость… От того вопля до сих пор идут мурашки по спине.

Я никогда не слышала такого крика.

Крик Яна будет мне сниться.

Он следит за тем, как я суечусь. Разматываю бинт из автомобильной аптечки, щедро поливаю перекисью водорода.

— Убери платок, Ян.

Он внимательно за мной наблюдает.

Даже бесит.

Чего пялится? Нависаю над ним, от лесных ухабов дергает и трясет, но я держусь. Аккуратно пытаюсь приподнять скомканный платок, боясь того, что под ним.

Он сам отрывает ткань от раны, со стоном поджав губы.

Машину снова встряхивает. Чуть на Яна не падаю. Накрываю бинтом кровавое месиво, которое осталось на месте пальца и смотрю в его измученные глаза.

Боль адская, наверное.

— Зачем ты это сделал… — снова шепчу я.

Хотя вопрос, наверное, не зачем.

Почему.

— Ты же меня ненавидишь, — шепотом продолжаю я. — Ты меня задушить хотел. Я тебе всю жизнь испохабила.

Каждую фразу произношу после паузы.

Я их все услышала от Яна в свое время.

Он молчит. Все слышит и взгляда не отводит. Глаза затуманены болью, он бледный, как полотно. Обессиленно полулежит на заднем сиденье, но спина напряжена. Так от боли бывает. Я так же без сил валялась на кровати, но с напряженными мышцами в ожидании новой волны боли, когда рожала…

Дышит часто, но носом. Плотно сжатые губы побелели.

Пытается перетерпеть.

— Тебе нужно обезболивающее, — роюсь в аптечке, ощущая, что плачу, жаль, что Германа нет с нами, он бы быстро понял, что вколоть. — Я не знаю, какое, Ян…

Горло сжимает спазм, и я вытираю запястьем слезы.

Я не знаю, что делать, в этом проблема.

А еще в нем.

В Яне Горском.

— Зачем… — сдавленно рыдаю я.

Просто эмоции. Копились с тех пор, как я села в самолет и теперь они выплескиваются наружу со слезами и тупыми вопросами.

Я держу бинт на кисти — это все, что могу. Надеяться, что кровь остановится. И пытаться не плакать. Ян левой рукой убирает волос с мокрой щеки и заправляет за ухо.

Он как пьяный, только от боли.

Разжимает спекшиеся губы:

— Нужно уметь жить с тем, под чем ты сам ставил подпись, Олененок… Прости меня.

Опускаю взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза.

Не могу.

Взгляд падает на руки. На пустое место без пальца, костяшки разбиты — только не сегодня, уже поджили, ссадинам дня два. Наверное, разбил от злости, когда меня похитили. Или, когда звонил Роману, не зная, что со мной делают, а ему не отвечали. Когда кинули, как какого-то лоха. А он не такой. Ян Горский ненавидит, когда его макают лицом в грязь. Любым способом докажет свое.

— Прости, — продолжает он. — Злата и ты — моя вина. Я был уверен, что смогу тянуть время… Что я нужен им и ей ничего не сделают. Я думал, можно тянуть время и делать вид, что готовлю фирму к продаже. Но ее почти сразу убили…

— Ты бредишь, — шепчу я, хотя знаю, почему он говорит это мне.

Просто поверить трудно.

Ян Горский и чувство вины несовместимы.

— Нет, Олененок… Мне жаль, что ты… оказалась… здесь из-за меня.

Пока вожусь с правой, левой рукой Ян гладит мокрую щеку, а затем пытается оторваться от сиденья и тянется ко мне.

— Ты мешаешь, — сварливо бормочу я, мягко это пресекая. — Нужно найти обезболивающее.

Щеки и так мокрые, но рыдать у Яна на глазах не хочу. Украдкой вытираю лицо, копаясь в аптечке. Шприц. Хорошее обезболивающее. Знаю, что Ян смотрит на меня, только я упрямо делаю вид, что сосредоточена на том, чтобы сломать ампулу. Не хочу признавать, что его слова тронули меня. Но лучше всяких слов говорит отсутствие пальца. Железобетонный аргумент.

— Вколю, станет полегче.

— Ты умеешь делать уколы? — бормочет он, наблюдая, как я закатываю рукав, протираю внутреннюю сторону локтя с выпуклыми венами, спиртом и аккуратно ввожу иглу. — Не знал…

Ты еще многое обо мне не знаешь, Ян.

Он часто дышит носом.

Сейчас обезболивающее подействует, и он перестанет быть таким откровенным. Придет в себя и вернется в привычную замкнутую, холодную и отстраненную ипостась. Это сейчас у него прут голые эмоции из-за того, что не может держать лицо. Трудно оставаться сдержанным, когда сходишь с ума от боли.

— Тебе лучше? — замечаю, как разглаживается лицо.

Он кивает.

Дыхание становится ровным. Ему нужна настоящая помощь, там, наверное, осколки кости в ране… Ножом кромсал, не жалея. Осторожно заматываю руку в бинт, завязываю на запястье. Поправляю футболку, сбившуюся под лямками бронежилета, и убираю со лба влажные волосы.

Ян мутными глазами следит за мной.

Почему-то жалко эту скотину.

Джип сворачивает и тормозит.

Оглядываюсь. Вместо того, чтобы выбираться, мы заехали дальше в чащу. Проселочная дорога оборвалась, но джипы проломились дальше — до заросшей бетонки. То здесь, то там разбросаны старые бетонные сооружения.

— Где мы?

— Это брошенная военная часть, — объясняет телохранитель, прежде чем выйти из авто. — Нашли ее, когда обследовали местность.

В глубине леса замечаю еще машины. У нас привал или они здесь базу организовали? Дверь распахивается, и Ян спускает на землю ноги. Перед ним присаживается телохранитель.

— Господин Горский, я должен вас осмотреть.

— Она меня перевязала… — еще несобранный, он отдергивает руку.

— У меня есть медицинские навыки. Вам нужна помощь.

— Со мной все в порядке! — рычит он.

Лучше бы позволил. Но Ян встает, оттолкнув телохранителя.

— Ян, что мы здесь делаем? — зову из салона. — Разве мы не едем домой?

— Сначала нужно выяснить, что с Германом.

— Его убили! Я видела, как он дрался.

— Нет, он жив, — Ян оглядывается, кожа выглядит серой, вид осунувшийся, но он приходит в себя. — Они не идиоты убивать того, кто столько обо мне знает. Пытают — возможно. Убили — нет. Его привезли?

Последние слова адресуются охраннику.

— Да, господин Горский…

О ком он?

Хмурюсь, быстро надевая туфли и выхожу из машины.

Ян обходит бетонное сооружение, и бьет кого-то.

— Как тебе это, мразь?! — орет он, до меня доносится звуки ударов.

Огибаю угол и вижу, что на земле лежит мужчина в наручниках, ноги обмотаны скотчем. Его уже несколько раз били и лицо в крови.

— Роман… — с ужасом узнаю я.

Его взяли живым.

Ян бьет и не может успокоиться.

— Господин Горский… — с сомнением зовет охранник. — Вы хотели его допросить. Вы его убьете.

Ян останавливается.

Трясущийся рукой вытирает пот со лба.

— Тащите вниз, — велит он. — Пришло время пообщаться начистоту.