Глава 11. Олеся

– И что это?

Резонный вопрос, учитывая, что от Самсонова можно ждать всего, чего угодно.

– Тебе звонят, – кивает он на дверь, вешая пальто в шкаф.

– Самсонов, знай я, что тебя станет так много в моей жизни, ни за что бы тогда не позвонила.

– Не удивила. – Догадавшись, что открывать я не собираюсь, со вздохом он сам распоряжается моей дверью. – Спасибо. – Курьеру. – Кухня там? – Как бы мне, но ответа Самсонов не ждёт, самовольно изучая недра квартиры.

– А ты в курсе, что вопросы задают, чтобы получить ответ?

Сомневаюсь, что Самсоновская уверенность растеряется в метрах кухни, и это толкает меня за ним.

– От тебя ответ звучит только один и он мне не нравится. – Из бумажного пакета с каким-то незнакомым логотипом появляются контейнеры. – Ты, вообще, ешь?

– Мне тоже много чего не нравится, и тебя это также мало волнует. – Пробившийся в ноздри аромат тушёного мяса с чёрным перцем заставляет желудок жалобно забурчать. – Ем. Чаще всего.

– Тогда пей.

Самсонов достаёт из второго пакета пол-литровую бутыль и ставит передо мной. Внутри плещется что-то, похожее на воду, с ошмётками жёлто-зелёного цвета. И мятой.

– Что это?

– Яд, – хмыкает он и быстро находит в ящиках кухни вилки. – Романовская, по-твоему, я приехал сюда тебя травить?

Самсонов достаёт из шкафа тарелки, перекладывает в них приличных размеров куски мяса и ставит одну передо мной.

– Ты ни черта не ешь, от этого тебе становится ещё хреновее. Продолжишь так и дальше – дойдёшь до больницы, а это меня не устраивает даже больше, чем твои ответы.

– Думаешь, компот спасёт меня от токсикоза? – В моём голосе всё недоверие этого мира.

– Попробуй, терять тебе всё равно нечего. – Отложив столовые приборы, Самсонов встаёт, чтобы включить чайник.

И в общем-то, он прав.

Невероятные ароматы еды вызывают аппетит, да, но это вообще не гарантия того, что она в меня влезет. Пользуясь тем, что Самсонов стоит ко мне спиной, я откручиваю крышку, и в ноздри бьёт одуряющий запах цитруса, остаётся на языке привкусом имбиря и мяты.

Хочу это попробовать!

Первый осторожный глоток оказывается удачным, а вкус с лёгкой кислинкой не раздражает ни желудок, ни корень языка. Пить из горла неприлично? Я подумаю об этом, когда меня перестанет тошнить. Может быть, подумаю, а пока я практически залпом выпиваю половину.

Под довольным Самсоновским взглядом.

– Подожди пару минут, и никакой токсикоз не помешает тебе нормально поужинать.

– Откуда ты знаешь?

То, что он в разводе, я в курсе, но остальная жизнь Кира Самсонова для меня один большой знак вопроса. Да и не сказать чтобы до этого она меня интересовала.

– У меня есть сын, – без тени неловкости отвечает он и садится напротив. – Кира… моя бывшая жена почти все девять месяцев провела в больнице, пришлось многое изучить. И многое попробовать.

– Сколько ему лет?

Спокойный взгляд, лёгкая улыбка, никакого «круче меня только яйца». Разговор о семье меняет Самсонова настолько, что сейчас он кажется вполне нормальным.

– Пятнадцать. Ешь.

– Что с ним сегодня было? – спрашиваю, уделив всё внимание вилке и осторожному отламыванию маленького кусочка от мяса.

Самое интересное, что отвечать он не обязан. Это не моё дело, так же как я – не его. Но Самсонов может рискнуть и, возможно, ещё чуть-чуть сдвинуть мнение о себе в лучшую сторону. Потому что каким бы эгоистичным бабником он ни был, но за один этот компот я готова простить многое.

Только пауза затягивается, и я отдаюсь божественному ужину. Кажется, лучшему за последние несколько лет.

– Сашку задержали в центре города и отвезли в отделение. – Я вскидываюсь, натыкаясь на кривую Самсоновскую ухмылку. – Съязвишь что-нибудь в духе «яблоко от яблони»?

– За что? – без тени улыбки.

– В основном за идиотизм. Пей.

Самсонов встаёт налить себе кофе, а я возвращаюсь к своему компоту.

Мне не приходилось бывать в обезьянниках, но в пятнадцать лет и у меня хватало поводов для веселья. Особенно когда отец, вместо того, чтобы бросать всё и мчаться на выручку, предпочитал валяться на площадке первого этажа. Просто потому, что подняться на пятый не хватило, подточенных зелёным змием, сил.

И не знаю, что представлял Самсонов, приглашая меня на ужин, но я точно представляла что-то другое. Не изучение собственных тарелок и моё одинокое спасибо, когда желудок заполнился по самое горлышко.

– Прочитать ещё одну лекцию о голодовке? – хмурится он, переводит взгляд на ополовиненную тарелку.

– Рассказать, как усыхает желудок после четырёх дней на одной воде?

– Олеся…

– Самсонов, то, что мы ужинаем на моей кухне, не значит, что у меня поменялся список приоритетов. – Поднявшись, я ставлю обе тарелки к раковине и тянусь к верхней полке. – Так что можешь возмущаться сколько хочешь, но не рассчитывай, что я тебя послушаю.

– И на каком месте там патлатый полудурок с самоубийственными предложениями? – Ну, слава богу! А то я уже переживать начала, куда делся старый добрый Самсонов.

– Съешь шоколадку, может, станешь добрее к людям.

Солёная карамель, моя любимая, разломанная на куски, в вазочке из тёмного стекла встаёт посередине стола. Делюсь, можно сказать, самым ценным, а ему хоть бы что.

– К людям, возможно, к нему – точно нет. – Глоток чёрного кофе, без сахара и молока, заставляет меня передёрнуться. Гадость! – Кто он?

– Владан? – Несравнимое удовольствие есть то, что хочешь! И, чувствуя, как растворяется на языке крупинка соли, я не могу не прикрыть глаза. – Когда-то наставник, друг, коллега…

– Любовник? – Вот как говорить с тем, кого не смущает мой долгий красноречивый взгляд?

– Самсонов, тебе бы всё опошлить! – Вздохнув, делаю ещё глоток компота. Особенно бодрящий на контрасте с шоколадом. – Какая разница, если сейчас я бы с удовольствием спустила его с лестницы?

– И всё-таки?

Напрягает даже не его настойчивость, к этому можно привыкнуть, а какая-то пуританская строгость во всей его позе. Словно пятнадцать уже мне, и, подавшись вперёд, я понижаю голос:

– А что, ревнуешь?

– Сообщу, как определюсь, – со всей охреневшей честностью отвечает Самсонов и ласкающим движением проводит большим пальцем по моей нижней губе. – Шоколад. – В его голос возвращается хрипотца, взгляд тяжелеет, а у меня сводит спазмом низ живота.

И лучше бы это был токсикоз!

– Попробуй, тебе понравится.

Раздражение, ехидство, сарказм – где это всё, когда он становится слишком близко? Почему меня парализует под Самсоновским взглядом? И что делать, если всю меня коротит, когда его язык лёгкой лаской проходит там, где только что был палец?

– Неплохо, – совершенно серьёзно заключает Самсонов, отстранившись на каких-то два сантиметра. – Ещё?

Вот только ответа он снова не ждёт, накрывая мои губы уже настоящим поцелуем.