Эпилог

Кованая калитка открывается даже легче, чем представлялось. С улыбкой покачав головой, я иду дальше. Под ногами выложенная камнем дорожка, вокруг ухоженный газон, и всё это великолепие освещает яркое греческое солнце.

Вид даже лучше, чем на картинках.

Входная дверь закрыта, и я обхожу дом, всем существом ловя солнечные лучи. Пусть они не растапливают изморозь внутри, но хотя бы дают сделать вид, что всё в порядке. Что так и надо. Что меня ждут.

Первым на глаза попадается тот самый сад из цветущих буйной зеленью деревьев. Потом качель под навесом. Потом ротанговый стол и шесть кресел с мягкими светлыми подушками. Вокруг тишина и умиротворение.

Неплохое место.

Вру, лучшее из всех.

Стоит завернуть за угол и появляется терраса, во всех углах которой стоят, лежат и валяются детские игрушки. Сердце пропускает первый удар, второй, а потом грохает с такой силой, что, кажется, слышно даже на родине. Раздавшийся весёлый смех парализует, и больше я не могу сделать ни шага.

Зачем? Почему? Надо ли? Эти вопросы стоило задавать до того, как покупать билет, безрассудно отказавшись от обратного. Лёгкие шаги приближаются, а всё, что я могу – просто стоять и смотреть.

Она появляется из дверей внезапно – в нежно-розовом просторном сарафане, в облаке парящих белых занавесей и этого достаточно, чтобы стать лучшим моим воспоминанием.

Снова вру, для лучшего не хватает одной, самой важной в моей жизни, детали.

На мой взгляд Олеся налетает как на стену. Улыбка смазывается, руки нервным движением одёргивают летящую юбку. Но нет, шаг, другой, третий – она всё ближе, а я отчётливо понимаю, что зря прилетел. Вот так – без предупреждения, уговоров и извинений – зря.

– Я люблю тебя.

И это тоже зря, очень даже.

Потому что, выйдя тогда из аэропорта, задыхаясь от невозможности вернуться и вернуть, я всего лишь прикрыл на мгновение глаза. А когда открыл, прошёл год. Почти год – десять месяцев, шестнадцать дней, девять часов и что-то около тридцати семи минут.

То время, за которое она запросто могла выйти замуж, и тогда все мои запоздалые признания могут катиться ко всем чертям. И вот так объявляться перед женщиной, с которой не то что не виделся, даже не разговаривал так долго – самоубийство. В моём случае точно.

И стоило начать по-другому. Для первой фразы подошло бы что-то менее эгоистичное и более реальное. Что-то, что стоило подготовить ещё в аэропорту, самолёте или такси. Но всё это такая мелочь по сравнению с ней, стоящей и молча смотрящей на меня.

– Ты за этим приехал?

Не знаю. Наверное, нет. Наверное, стоило сказать, что всё это время я медленно, но верно подыхал, отвлекаясь разве что стиранием Лагиненко в пыль. И можно было обойтись малой кровью, если бы тогда, сразу после её отлёта, он согласился отступить, но нет. Лагиненко предпочёл войну, решив, что может угрожать моей семье и стрелять в меня. Поэтому и сел.

Моими стараниями, но кого это сейчас волнует.

– Прости, я должен был предупредить.

Должен, но не мог. Струсил, побоявшись, что она запретит мне приезжать. Что откажет в единственном желании. В том, чем я жил последние три с небольшим месяца.

– Должен был, – соглашается Олеся, всё так же ровно глядя на меня.

И хочется обнять, почувствовать, что она здесь, наконец-то рядом, но какое я имею право. Особенно вот так, когда на её лице ни единой эмоции.

– В следующий раз так и сделаю.

Не сдерживаюсь и всё же касаюсь ладонью её щеки, едва ощутимо целую в скулу и разворачиваюсь, собираясь уехать в гостиницу. Всё могло быть хуже – Олеся могла сказать, что ненавидит, могла представить «другу», могла просто развернуться и уйти, только увидев меня на территории собственного дома.

И то, что ничего из этого не случилось – лучший подарок на день рождения.

– Кирилл, – не дойдя пары метров до угла, слышу я и разворачиваюсь.

Она стоит всё там же, ласковый средиземноморский ветер играет лёгкой тканью, то делая сарафан похожим на парашют, то обнимая её всю – от груди до, почти плоского уже, живота.

– Я тоже тебя люблю.

Что?

Слов нет, эмоций нет, пульса, похоже, тоже. Так и стою, как кретин, пока Олеся не склоняет голову набок, а на красивых губах не появляется насмешливая улыбка. Разгон с нуля ударов до трёх сотен едва не убивает. Но теперь, под её тёплым взглядом я становлюсь бессмертным.

– И у меня есть для тебя подарок.

Она протягивает мне ладонь и ждёт. А я не помню, как делаю этот десяток шагов, который делит мою жизнь на до и после. В этот раз – навсегда.

– Подарок?

Мозг тупеет весь и разом, и всё, что я могу – идти за ней к террасе и дальше в дом, увлекаемый её рукой. Туда, откуда всё отчётливее слышится чьё-то воркование. Последняя дверь открыта настежь, внутри – светлая просторная детская и та самая гречанка Елена, которая встречала здесь Олесю.

Сидит в удобном кресле с высокой спинкой перед плетёной колыбелью.

– Познакомься. – Олеся тихо отступает, оставляя меня одного, впервые настолько растерянного и беспомощного, у светлого воздушного полога. – Твоя дочь, Анна.