Глава 14

Не знаю как это получилось, но я проваливаюсь в очень крепкий глубокий сон. Из которого выныриваю очень медленно. Чувствую чье-то присутствие еще до того, как открыла глаза. Тяжелый, внимательный взгляд на себе. И невольно, не знаю почему, продолжаю притворяться спящей. Его дыхание, теплое и ровное, касается моей кожи у виска. Он наклоняется ближе. Я чувствую тепло его тела, знакомый, сводящий с ума запах — дорогой парфюм, чистая кожа, едва уловимая нота чего-то особенного, только его. Сердце в груди замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой, поглощая весь воздух вокруг. Почему я не сопротивляюсь? Это же безумие. Время растягивается в тягучую, сладкую и смертельно опасную паузу. Он хочет меня поцеловать, и я жду этого с замиранием сердца! Мысль проносится обжигающей искрой. Все внутри сжимается в один напряженный, болезненный комок ожидания, страха и предательского, дикого желания. Чтобы он это сделал. Чтобы все вернулось, хоть на секунду. Его губы почти касаются моей кожи. Я чувствую, как задрожали веки, выдав меня. И в тот же миг Морозов резко отстраняется, будто обжегшись. Я распахиваю глаза. Его взгляд привычно жесткий, непроницаемый. Остальное мне привиделось. Он снова играет со мной. — Вознесенская, — его голос хрипловатый, он откашливается. — Хватит валяться. Ужин готов. Кидает на меня мягкий белый халат. — Можно мне мою одежду?? — Нет. — Это издевательство! Похищение! — Мне плевать на то, как ты это назовешь. Как и на твои истерики, — бросает он через плечо и уходит. Я, все еще трясясь внутри от этой сцены, натягиваю халат. Он великоват, пахнет им. Запах окутывает, как объятие, от которого хочется сбежать и утонуть одновременно. Хочу продолжить спор, не собираюсь сдаваться, шлепаю босыми ногами по полу, путаясь в широких полах халата. Замираю на пороге кухни. Такие восхитительные запахи, что во рту моментально собирается слюна! — Я не знала, что ты умеешь готовить, Морозов, — постаралась чтобы голос звучал ядовито, но вышло как-то жалобно и пискляво. — Всего лишь пожарил картошки, открыл банку консервированного тунца и сделал салат, — бурчит в ответ Дед Мороз. Я вдруг понимаю, что ни о чем кроме еды не могу думать. Салат — листья рукколы, кусочки авокадо и болгарского перца, крупно нарезанные помидоры черри, сбрызнутые оливковым маслом. Багет, подрумяненный в тостере. Маринованные огурчики и помидорчики. Горячая жареная картошка источает божественный аромат! И два бокала — один с водой, другой с чем-то красным. Вот только пить мне в присутствии бывшего не хватало. Плевать, мне необходимо подкрепиться. Чтобы потом со свежими силами найти выход отсюда! Я сажусь, Морозов тут же накладывает мне картошку, тунец и салат. — Ешь, — говорит, садясь напротив, и его голос снова ровный, как лезвие. — Пока не остыло.Все как назло оказывается удивительно вкусным и аппетитным. Я на ужине с коллегами совсем мало перекусила, да и вообще, когда нервничаю, всегда разыгрывается зверский аппетит! Так что трескаю за обе щеки, заглушая внутренний голос, который говорит, что так уплетать еду, приготовленную изменником — это предательство по отношению к самой себе. Тунец на удивление нежен, салат свеж и ярок. Напитки тоже, Морозов всегда знал толк в хорошей кухне. Делаю глоток за глотком, чувствуя, как холод внутри понемногу отступает, сменяясь теплотой.Арсений ест молча, не поднимая на меня глаз. Тишина между нами густая, тяжелая, наэлектризованная невысказанным. Моя осторожность тает, в отличии от пушистого снега за окном.— И что это вообще значит? — вырывается у меня, голос прозвучал хрипло от напряжения. Морозов медленно поднимает на меня взгляд, пережевывая. — Ужин. Или ты не узнала картошку? — Не играй в придурка. — Я про ситуацию в целом. Ты все подстроил? — Снегопад? Ты правда считаешь меня таким всесильным? Пожалуй, даже лестно, что так обо мне думаешь. — Вообще не думала про тебя! — Но замуж за Соколова так и не вышла. Почему? — огорошивает вопросом. Щеки начинают пылать. Вот уж последний, про кого мне хочется говорить — это Леонид. Там все слишком сложно. Когда узнала про измену, на эмоциях дала согласие на брак с Соколовым. Потом, немного остыв, поняла, что это полный бред. Ну не могу я жить с нелюбимым, да что там, едва знакомым мужчиной. Только потому что родители очень этого хотят, даже если всю трясет от боли и ярости. Просто не могу! Я вообще тогда не очень вменяемая была, плохо те дни помню. Все время какие-то успокоительные принимала. Мама увезла меня в деревню к своей подруге. Была жуткая жара, и за городом переносить ее было легче. Хотя мне было точно не до климатических условий. Я превратилась в зомби. Но время лечит, так говорят. Мне было невыносимо сложно забыть Арсения. Я так сильно его любила, так доверяла ему. На какое-то время я уехала от семьи за границу, работать волонтером в международном центре. Вернулась через полгода, уже другая. С камнем вместо сердца. Но главное — успокоилась. Даже смогла начать разговаривать с сестрой. Не простила ее, нет. Но ради родителей пыталась вести себя с ней нейтрально. Перевела отношения с Леонидом на дружеские рельсы, объяснила, что ничего больше дать не могу. Но вот в последнее время он снова начал оказывать знаки внимания, а я подумала, что может быть действительно что-то получится. Раз он столько лет рядом. Но самое смешное, что когда с отцом стало плохо, Леонид сам меня бросил! Оказалось, что я была ему выгодна только когда папа был при должности. А когда мы стали нищими, я перестала быть интересной. Я не сильно вдавалась в подробности того, чего на самом деле хочет Леонид. Может он хотел больше внимания, эмоций, интима, а когда я отказала, расстроился? Он заявил, что я больше не представляю интереса, чтобы добиваться меня. Нет, сердце он мне не разбил, но было ужасно противно. Больше за отца, чем за себя, я лично испытала облегчение, что эта история с горе-поклонником позади. Разумеется, я не собираюсь все это рассказывать Морозову. Обойдется! — Моя личная жизнь тебя не касается! — Другого ответа я и не ждал от тебя, Вознесенская. Тогда моешь посуду. — Без проблем. Спасибо за еду. Я же могу вернуться в свой номер, когда наведу порядок на твоей кухне? — Боюсь что нет. Меня самого это не очень радует, но выходить сейчас — самоубийство. Ты просто не дойдешь до своего корпуса. Это далеко. — Ты врешь! — Можешь открыть интернет и посмотреть схему комплекса. Мы сейчас гораздо выше в горах, чем твоя гостиница для аниматоров. — То есть, ты признаешься, что похитил меня?? — как же я злюсь! — И как интересно я сюда попала?? — Я привез, на снегоходе. — Зачем?? — Марианна, может быть закончим допрос? Мне надоело, — злится. — Делай что угодно. Поверь, я тоже не в восторге, что мы здесь застряли. Я не думал, что все так серьезно. Но снег продолжает идти. Тягаться с природой — глупо. Значит надо смириться. — Может еще удовольствие получить предложишь? — Пока нет желания, — отрезает, а мои щеки начинают пылать! Вот зачем я нарываюсь? К чему это ляпнула? — Комнат свободных в доме полно, Вознесенская. Выбирай любую. Поищи такую, чтобы запиралась. Ну, или забаррикадируйся. Воображение у тебя богатое, не отнять. Вот гад! Абсолютно читает мои мысли. Он откладывает вилку. Звук металла о фарфор звучит невероятно громко. — Что тогда было в гостиной? Когда я проснулась? — знаю, что не стоит продолжать тему, но меня несет. Выставляет меня истеричкой, а сам собирался поцеловать! Я в этом уверена! — Что? — спрашивает с ледяной вежливостью. — Собирался проверить температуру. Убедиться, что ты не впала в кому после своего героического побега. Да, Марианна. Именно это я и собирался сделать. Продолжает издеваться! Как же бесит, бесит, бесит! Хочет, чтобы поверила, что все это — моя выдумка? Мои больные фантазии? — Хорошо, Морозов. Я не буду пытаться сражаться с силами природы. Но ты не подходишь ко мне ближе чем на метр! И мне нужна моя одежда! — вскакиваю и начинаю складывать посуду в раковину. — Вот это уже переговоры по существу. Твоя одежда в прачечной, в цокольном этаже. Сухая и чистая. Можешь не благодарить. Вот и не буду! Не по своей воле тут оказалась! Пока ношусь как ураган, убираясь на кухне, Морозов сидит, откинувшись на спинку стула. В его позе опасная, хищная расслабленность. — Почему ты такая нервная? Можно даже предположить, что ты сожалеешь о своем поступке, — произносит задумчиво. — Я? О Своем поступке? О каком?! — Серьезно? Если ты решила выбрать скучного папочкиного прихлебателя — твое право. Но могла бы сказать все честно, глядя в лицо. А не собирать по-тихому вещи. Это удар ниже пояса. Дергаюсь, едва не опрокинув стул. — Не смей говорить о том, что и как я сделала! Ты переспал с моей сестрой! Последние слова повисли в воздухе оглушительным, гулким обвинением. Наверное, я должна была предъявить это еще тогда. Но не могла. Меня всю скручивало от боли, и я предпочла превратиться в страуса, зарывающего голову в песок. Ни на что другое не была способна. Лицо Арсения становится абсолютно каменным, без единой эмоции. — Повтори, — произносит он ледяным, ровным тоном, от которого у меня кровь застывает в жилах. — Я все видела, Арсений! — выкрикиваю, не в силах остановиться. — Я пришла в нашу квартиру, а из спальни вышла Алина! Голая! Ты спал в нашей постели! Или притворялся, что спал! Самое грязное, самое низкое предательство! Морозов продолжает сидеть не двигаясь, глядя на меня, и в его глазах происходит какая-то странная, пугающая работа. Гнев сменяется недоумением, потом ледяным осознанием. Он медленно поднимается. — Так, — произносит, и это одно слово было наполнено такой концентрацией, что я невольно отступаю на шаг. — Давай по порядку. Ты зашла в квартиру. Увидела Алину. Которая вышла из нашей спальни. И сделала вывод, что мы только что переспали. — Она так сказала! Она была голая! — выдыхаю, чувствуя, как слезы подступают к глазам от ярости и бессилия. Почему он заставляет меня обсуждать эти мерзости? — А я? — Ты спал! — почти завываю. — Твоя рубашка на полу! Вещи разбросаны. А сестра сразу начала оправдываться и извиняться… Он закрывает глаза на секунду, проводя рукой по лицу. Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде уже нет гнева. Что-то другое, тяжелое и усталое. — Мари… — он снова использует это имя, но теперь в нем звучит не насмешка, а какая-то странная жалость, от которой становится еще больнее. — Я в тот день улетел в Екатеринбург, срочные деловые переговоры. Звонил тебе — абонент не доступен. Я не мог никак переспать с твоей сестрой, даже если бы очень захотел. Но мне никогда такое и в голову не приходило. Алина не интересовала меня никаким образом. Хотя она любила пококетничать, заигрывала. Твои чертовы родственники, похоже, целое шоу придумали. А ты поверила. Наивная душа. — Как ты смеешь, Морозов? — шепчу. Такое чувство, что я сейчас шагнула в пропасть и лечу без страховки. Виснет длинная пауза, его слова постепенно просачиваются в мое сознание. Я не хочу верить им. Не хочу анализировать, но мозгу все равно. Он тасует факты. Подставляет. Подбирает варианты. Алина и правда заигрывала с Арсением, жестко. Потом отмахивалась, делая вид что это «проверка». И заявляла, что он абсолютно не в ее вкусе. У Алины был ключ от моей квартиры. Лица мужчины, лежащего в кровати я не видела. Но как она могла такое устроить??? Замираю, каменею, не в силах пошевелиться. Виски пульсируют, картина, которая годами жила в моей голове, представляется теперь другой. Не менее ужасной. Я не знаю, что хуже. Настоящая измена любимого, или заговор родных. Отец у меня дико упрямый и авторитарный. Морозова он буквально люто ненавидел! Я не могла понять в чем дело. Как можно так относиться к малознакомому человеку? Так и не нашла на это до сих пор ответа. — Нет, — произношу слабым голосом, отказываясь верить. — Нет, это ложь. Ты специально меня запутываешь. Только зачем? Унизить меня еще раз? Отомстить за то, что сразу ушла от тебя? Он смотрит на меня, и в его глазах вижу не гнев, не насмешку, а усталую, беспросветную горечь. — У меня нет никаких целей, Марианна, — вздыхает. — Я даже не планировал, что ты расскажешь правду. Я три года пытался понять, что случилось. Почему ты исчезла. Почему ты выбрала то ничтожество, Соколова. Хотя догадывался, что твое семейство приложило руку. Они такие дружные, да? Очень слаженно действуют. Он повернулся и вышел из кухни, оставив меня одну. Мир только что перевернулся с ног на голову, оставив лишь пустоту и жуткое, тошнотворное чувство. Неужели я правда все неправильно поняла? Предала любимого. Глоток. Еще. Только бы затопить чудовищную, ледяную пустоту, которая разверзлась внутри. Сжечь и память о том дне. И слова Арсения, новое, ужасное чувство — что я могла быть не его жертвой, а той, с кем сыграли в жестокую игру любимые родственники.