31

Мотор Лёхиной машины слышен издалека – уверенный, ровный звук. Он подъезжает плавно, будто не спешит, хотя по глазам видно: внутри у него тоже всё горит.

Лёха выходит из машины, кивает мне. На нём та же кожаная куртка, чуть поношенная, но чистая – всё как всегда. Он держится спокойно, но в голосе есть едва заметное напряжение.

– Я уже звонил директору, – говорит он, подходя ближе. – Селезнёв здесь. Не будем терять времени.

Я киваю, у меня внутри все переворачивается. Иду позади Лехи, мне кажется он идет очень медленно, сердце колотиться как сумасшедшее, словно в этом театре вся моя жизнь.

Мы поднимаемся по скрипучим ступеням. Дверь открывается почти сразу, будто нас уже ждали. На пороге – сам директор. Мужчина лет шестидесяти, в аккуратном пиджаке, с усталым, но вежливым выражением лица.

– Доброе утро, господа, – произносит он, пожимая Лёхе руку. – Проходите. Рад, что вы приехали. Мы тут как раз готовим новым спектакль. Зрителей у нас хоть и не много, мы их почти каждого знаем по именам. Атмосфера домашняя. Мы все тут как большая семья.

Я машинально тяну руку в ответ, но внутри что-то сжимается. Этот человек встречает нас как старых знакомых, не задаёт ни одного вопроса, даже не интересуется, кто я. В голове вспыхивает мысль: а кто ты, Лёха, на самом деле? Для простого директора мелкой айтишной компании ему уж слишком легко открывают двери, уж слишком быстро он находит нужных людей.

Мы идём по тёмному коридору, пахнет пылью, сыростью и старым деревом. Директор ведёт нас в зал. Там тускло, на сцене кто-то двигает декорации, слышен тихий стук.

– Вот здесь он и работает, – говорит директор, остановившись посреди прохода. – Игорь Селезнёв. Настоящий талант, знаете ли. Когда пришёл к нам, я даже удивился, я ведь узнал его, – с чего вдруг такой актер к нам решил прийти? А потом уж он мне рассказал, что вначале дела шли неплохо: публика его любила, критики отмечали. Но потом… – он качает головой, вздыхает. – Пять лет назад всё пошло под откос. Резко. Все словно отвернулись, ни одну роль не давали, пить начал, сам стал раздражительным, закрытым. А жаль. Мог бы добиться многого. У него талант. – Он поворачивается к сцене и говорит куда-то в темноту: – Игорь! Игорь, подойди, пожалуйста! Тут к тебе пришли! Интервью хотят взять!

Я наклоняюсь к Лехе.

– Мы журналисты? – шёпотом спрашиваю я.

– А что я должен был сказать? – тихонько усмехаюсь я. – Что мы ищем мужика который пять лет назад обедал с девушкой?

Я опускаю голову и улыбаюсь. Теперь хотя бы понятно почему Леху так тепло принимают. Иногда власть и деньги ни чем не могут помочь, а вот кусочек находчивости…

Шорох за кулисами, звук шагов. Через мгновение из-за занавеса выходит мужчина.

Я сразу узнаю его. Лицо – мятое, уставшее, глаза мутные, в них еле-еле тлеет остаток жизни. Щетина, небрежная рубашка, запах дешёвого одеколона и перегара. Он выглядит лет на пятьдесят.

Он останавливается, щурится, глядя на нас.

И в этот момент я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой комок. Вот он. Человек, из-за которого рухнула вся моя жизнь.

Я подхожу ближе. Слышу, как кровь стучит в висках, как шум в голове заглушает всё вокруг. Селезнёв скромно стоит опустив голову – сутулый, мятый, с серым лицом, которое когда-то, возможно, было привлекательным. Сейчас он просто тень человека. Но мне всё равно. Я вижу только его и то что он со мной сделал.

Не успеваю даже осознать – рука сама хватает его за грудки, рывок, и он почти отрывается от пола.

– Кто тебе заплатил?! – кричу, чувствуя, как горло рвёт изнутри.

Он таращит глаза, губы дрожат, на лице страх и растерянность. – Я… я не понимаю… отпустите…

– Ты врешь! – я трясу его сильнее. – Пять лет назад! Ресторан! Фотографии! Кто тебе заплатил, тварь?!

Директор театра бросается к нам, голос дрожит, но звучит уверенно:

– Немедленно отпустите его! Это наш актёр! Вы не имеете права!

Я даже не поворачиваюсь. Вижу перед собой только одно – это лицо, из-за которого я потерял всё.

– Из-за тебя я потерял четыре года! – кричу, и слова вырываются как нож. – Четыре года моей жизни, жизни с моей дочери!

Селезнёв задыхается, руки слабо хватают воздух.

– Я… ничего… не делал… клянусь…

– Артём! – орёт он. – Отпусти его, слышишь?! Подожди!

Он подходит ближе, вытаскивает из внутреннего кармана сложенный конверт. Я узнаю его – те самые фотографии, что я отдал ему пару дней назад.

– Посмотри, – говорит он уже спокойно, сдержанно, но голос у него твёрдый, как лезвие. – Посмотри, Селезнёв. Узнаёшь это?

Я отпускаю мужчину, тот тут же оседает на пол, кашляет, трясущимися руками хватается за край сцены. Пальцы у него дрожат, глаза бегают. Лёха наклоняется и подаёт ему фото. Селезнёв моргает, потом тянет руку, берёт снимок и долго смотрит.

Молчание. В зале только наш тяжёлый, сбивчивый вдох и скрип старого паркета.

И вдруг он хрипло смеётся. Горько, будто над собой.

– Это… это же та сука! – выплёвывает он, глядя на фото. – Она мне всю жизнь испортила! Она мне заплатила, а потом разрушила все!

Я стою над ним. Я не понимаю, что он говорит. Селезнев словно в своем мире.

– Кто тебе заплатил?! – я пытаюсь сдержаться чтобы вновь не мотануть его, поэтому голос сиплый, злой, будто рвёт горло. – Кто?!!

– Мария Захарова. Именно она всё это устроила. Дала мне указания.

Я спрашиваю еле слышно:

– Что? Что ты сказал?

– Она, – повторяет он, бросая фото на пол. – Она пришла ко мне сама. Сказала, что знает, как всё провернуть, пообещала золотые горы, связи, большие роли. Просила только одно – чтобы я сделал всё, как она скажет.

Он нервно смеётся, без радости.

– Я тогда был наивный идиот. Думал – шанс. А потом… потом она дала мне сто тысяч – жалкие крохи – и закрыла передо мной все двери. Во всех театрах, в кино, даже на телевидение путь перекрыла. Угрожала, если я открою рот. Постоянно свою фамилию повторяла, будто гордилась: Захарова, Мария Захарова, – говорит, – запомни, с кем имеешь дело.

В горле у меня всё сжимается. Я отступаю на шаг, будто мне в живот ударили. Имя звенит в голове, как выстрел. Мать. Моя мать. Мир будто проваливается под ноги – и я понимаю, что всё это время гонялся не за чужими призраками. Я всё это время шёл по следу собственной крови. Все это сделала моя собственная мать.

Лёха подходит ближе, смотрит на Селезнёва внимательно, почти холодно.

– У тебя есть хоть какие-то доказательства? Бумаги, чеки, квитанции, что угодно. Что это была именно она – Мария Захарова.

Лехе нужны доказательства, вот только мне достаточно его слов.

Селезнёв качает головой, нервно потирая ладони. – Да какие, к чёрту, доказательства? – хрипло отвечает он. – Она сунула мне наличку – пачку, просто в конверте. Без расписок, без бумаг. Потом исчезла. Но я уж точно не забуду ту женщину. Такая… ухоженная, уверенная, холодная. Говорила, будто весь мир ей должен. – Он сплёвывает на пол. – Я запомнил её лицо навсегда. Она мне жизнь сломала.

У меня начинают дрожать руки – мелкая дрожь, переходящая в судорогу. Воздух вокруг будто густеет, не хватает кислорода. Моя собственная мать! Мария Захарова. Она… действительно могла?

В груди пульсирует злость, страх, отвращение, и всё это сливается в один ком, который не даёт дышать.

Я выхожу из зала, почти бегу. Коридор узкий, старые стены облупились, краска пахнет сыростью.

На улице воздух режет лёгкие. Я хватаю себя за голову, сжимаю виски – мысли скачут, обрывками: мать всегда вмешивалась, звонила, решала за меня, отцу указывала, кого брать на работу, кого увольнять… тогда, пять лет назад, она первая сказала, что Аня – грязь, что она нас опозорила… тогда же – те странные звонки, её нервозность. А то что она примчалась следом за мной в Москву, словно ставит точку в этом всем. Она боялась что я узнаю правду, что Аня расскажет мне, она ведь не догадывалась что я вноь как дурак буду выгораживать предателя.

– Артём! – Лёха догоняет, хватает за плечо, заставляет остановиться. – Эй, послушай. Не руби с плеча. Надо проверить всё. Возможно, этот Селезнёв просто выгораживается, на неё всё свалил.

– Нет, – выдыхаю я. Голос дрожит. – Нет, Лёха. Он не врёт. Я знаю. Я это вижу.

– Даже если так, – Лёха понижает голос, – давай действовать с умом. Я поищу связи, может, найду хоть какие-то упоминания, переводы, звонки, встречи. Если она действительно участвовала – мы это докажем. Но сейчас тебе нужно остыть, понял?

Я молчу. Гляжу мимо него – на серый фасад театра, на окна, где только что стоял человек, которому мать сломала жизнь, а заодно и мою. И вдруг понимаю – впереди самое трудное. Не найти виновного, а просить прощение перед тем кому не поверил.

Телефон на панели вибрирует, по экрану – «Отец». Сжимаю кулак, сажусь в машину, плюхаюсь на водительское сиденье и тянусь к ключу. Мотор ещё не завёл – и звонок отца вновь рвёт тишину.

Я не хочу отвечать. Но звонок звучит навязчиво. Нажимаю «принять».

– Да? – отвечаю, зажимая телефон так, что пальцы белеют.

– Ты вообще собираешься появляться на работе? – отец даже не пытается скрыть раздражение. – Люди уже языками чешут, что тебе тут особый режим. Как я могу тебе доверить бизнес, если ты относишься так к нему! Ты что хочешь все прохерить, то во что я столько вложил сил? Пора бы уже остепениться! Я в твоем возрасте уже женился, а ты все бегаешь! Ни какой стабильности! Захотел, пришел на работу, не захотел – забил – Я молчу, сейчас семейный бизнес как-то не особо меня интересует, хотя и раньше я был не в восторге, просто принимал свою судьбу. Отец повышает голос: – Артём! Ты меня слышишь? Или ты решил, что тебе можно всё?

– Где мать? – произношу я, сдерживая гнев внутри.

– Что? Я тебе про работу говорю, а ты все под мамину юбку прячешься? Пора бы уже отлипнуть!

– Послушай меня, – я говорю строго, с нажимом. Меня достало что все мне указывают как жить. Говорят, что мне повезло родится с золотой ложкой во рту, вот только у этого всегда была цена… Я никогда не имел права голоса, не имел права выбирать, мне с детства внушали что я должен хотеть. – Я только что узнал, что мать пять лет назад заплатила Селезневу, чтобы он встретился с Аней. Ты знал об этом?

– Что? – отец как-то нервно усмехается. – Ты… Ты серьезно сейчас? Ты… Ты…

Я выдыхаю. Слышу, что отец растерян и на ходу пытается что-то придумать, поэтому решаю додавить на него.

– Ты знал, что мама подставила Аню?

– Хватит нести глупости, – резко выпаливает он. – Какие ещё подставы? Ты, видимо, слишком наслушался каких-то неудачников!

– Это не слухи, – отвечаю уже жёстче. – Это правда. Она заплатила Селезнёву, чтобы он тогда…

– Стоп. – Он обрывает резко. – Ты поверил какому-то алкоголичному актеришке? Ты хоть понимаешь, кому веришь? Он тебе лапши навешал, а ты ведёшься!

Я сжимаю руль, чтобы не сорваться.

– У меня есть доказательства… – но тут приходит другое осознание, такое что руки начинают трястись. Я бы мог поверить, что мама устроила все это. Но чтобы отец был в этом замешан... – Откуда ты знаешь кто такой Селезнев?

Я слышу как отец тяжело дышит, скрывая нервозность.

– Я… я просто слышал эту фамилию раньше… – голос тихий невнятный, но тут он словно вздрагивает, возвращает себе самообладание. – Какие ещё доказательства? Что ты там себе напридумывал?

– Те самые письма, видеозаписи, а он еще и записывал их разговор, – мне приходиться врать, но честно с родителями не победить. – Вы разрушили не только мою жизнь. У вас есть хоть капля совести? Вы ради своих целей готовы растоптать любого!

Повисает тишина. Густая, удушающая. Отец выдыхает долго.

– Артём… – голос становится ниже. – Приезжай домой. Давай все спокойно обсудим. Это наверняка недопонимание.

– Недопонимание, – тихо усмехаюсь я. – Ты хоть думал, что где-то там растёт твоя внучка?

– Артем, – отец выдыхает, сдерживает что-то в себе. – Давай дома поговорим обо всем. Это не телефонный разговор.

– Хорошо. Ты сейчас дома?

– Да, как раз подъехал, – с облегчением отвечает он.

– Хорошо. – Я говорю ровно. – Приеду через полчаса. Но не для того, чтобы выслушивать оправдания. А чтобы услышать правду и посмотреть тебе в глаза, – я сбрасываю звонок, и кидаю мобильник на пассажирские сиденье.

Пальцы сжимаются вокруг руля так сильно, что кажется, ладони вот-вот сводит судорогой. Солнце попадает в салон через приоткрытое окно, отражается точками на приборной панели — красивый бред для людей, у которых всё в порядке. У меня — не в порядке. У меня — разорвано на части.

Пять лет. Пять лет я жил во лжи и еще бог знает сколько до этого. Я думал, что знаю правду. Я ошибался. Я поверил матери и оттолкнул ту, что говорила правду, и ей пришлось выживать одной с ребёнком, пока я кусал себе губы от гордости и обиды.

Горечь поднимается в горле, будто комок железа. Меня тошнит от мысли, что люди, которым я доверял, могли так легко подстроить мою боль. Аня — та, кого я предал своим недоверием. Она, которая молча тянула этот груз. А я? Я бежал от ответственности, предпочитал удобную версию: фото, обвинения, готовые выводы.

Дорога передо мной заполнена движением: такси, маршрутки — весь город живёт своей суетой.

Ключ впивается в ладонь, когда я завожу мотор. Машина чуть дёргается, мотор ровно набирает обороты. Выжимаю сцепление, выезжаю в поток. Каждый поворот руля приближает к разговору, который, возможно, сломает ещё многое. Сердце стучит, но теперь удары не пустые от злости.

Я еду домой, ради того чтобы поставить точку.