30

Я закрываю глаза и, будто кто-то выключил свет, медленно погружаюсь в сон. Сны — отрывочные, наполненные детскими голосами и смехом. Мила рисует, Аня хлопотливо собирает коробку с красками, и я стою в стороне, наблюдаю со всем со стороны. Я хочу подойти, но что-то невидимое словно держит меня и не дает мне сделать шаг.

Просыпаюсь от звука телефона — резкого, настырного. На дисплее — имя Лёхи. Смотрю на часы: половина первого ночи. Сердце снова подскочило. Беру трубку, ещё в полусне, но голос Лёхи уже горячий, без той ровной уверенности, что была днём.

— Есть движение, — шепчет Лёха, и в голосе слышна и усталость, и напряжение. — Нашёл этого Селезнева, он раньше был достаточно популярный актер выступал во многих театрах. Но пять лет назад, о нем словно все забыли. Работает в мелком театре «Лира». Там он иногда помогает на репетициях, то ли как массовка, то ли сцены расставляет. Постоянного адреса у него нет, не понятно где он вообще обитает. Так что вариант только искать его в театре. Я договорился — директор театра завтра нас будет ждать. Завтра в десять у «Лиры».

Сердце сжалось: имя театра — как ключ, который может открыть давно запертые двери. Во всём этом есть что-то одновременно жалкое и человеческое: человек, который играл важную роль в чьей-то жизни, теперь мелькает в труппе проходного камерного театра. И в то же время — надежда: есть конкретное место и время, есть шанс получить ответы лицом к лицу. Я чувствую что вот-вот избавлюсь от оков что удерживают меня и не дают мне двигаться дальше.

— Хорошо, — говорю я коротко. — Я буду.

Лёха перечисляет мелочи — ориентиры, где лучше ждать, кое что из биографии Селезнева — и мы прощаемся. В комнате гостиницы снова опускается тишина. Я ложусь на кровать, но сон не идёт моментально: мысли громоздятся одна на другую — сцена в ресторане, фотографии, моё обвинение, Мила, Аня. Но теперь, благодаря Лёхе, вдруг появляется ниточка, которая может вывести на тот самый узел лжи.

На столе лежат скриншоты и приглашение, которое прислала Аня. Я смотрю на них, как на карту: они ведут меня к правде.

Перед тем как задремать, ещё раз прохожу глазами план: встретиться с Лёхой у старого моста, подъехать к «Лире», не показывать эмоций, спросить прямо. Если Игорь тот самый — значит, можно будет вытянуть из него правду, он ответить почему решил сломать столько судеб!

Завожу будильник и кладу телефон на тумбочку, но сна — ни в одном глазу. Тишина комнаты кажется слишком плотной, почти липкой. Воздух стоит. За окном редкие машины, свет фар скользит по стенам, а у меня в голове начинает гудеть знакомое ощущение — внутреннее чутьё, то самое, которое я столько лет глушил.

Оно кричит. Громче с каждой минутой. Я понимаю, что какой-то актеришка не стал бы просто так влазеть в мои отношения. Для чего такому человеку это надо? Ради денег? Но ведь кто-то ему должен был заплатить тогда. Чему дольше я думаю, тем отчетливей образ прорисовывается. Возможно я сам подвожу все факты, но у меня все меньше сомнений что мама приложила к этому руку.

Мама. Что если всё это — не Игорь, не какие-то там завистники, не случайность? Что если всё началось с неё? Зачем ей это нужно было? Знала ли она про то, что Аня тогда уже была беременна?

Я вспоминаю её лицо, холодное, уверенное, когда она впервые показала мне те фотографии. Как всё организовала: «Ты должен знать правду, сын. Смотри, кто она на самом деле». Тогда я поверил. Потому что это мама. Потому что она всегда знала, как правильно. А я — просто принял. Ведь у нее не было причин мне лгать, я думал она любит Аню, ведь они так хорошо общались. Помню как у меня тряслись руки, как внутри что-то рушилось когда я смотрел на те фотографии.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Пальцы побелели. В голове всё яснее всплывает мысль, от которой даже страшно. Если окажется, что мама всё это устроила, что она заказала эту грязную подставу, — я не знаю, что сделаю.

Как смотреть ей в глаза? Как жить дальше, зная что тебя предал самый близкий человек, которому ты верил?

Я встаю, подхожу к окну. Холодное стекло под ладонью немного отрезвляет, но внутри всё равно бурлит. Я представляю, как завтра, после встречи с этим Селезнёвым, я уже буду знать правду.

Утро выдалось пасмурным. Город уже притих, большинство людей сидят в офисах, редкие прохожие.

Я подъезжаю к театру раньше Лёхи. Ставлю машину у обочины и пару минут просто сижу, глядя на здание.

Театр маленький, старый. Когда-то, наверное, он был красивым — лепнина, высокие окна, старинные афиши под стеклом. Но теперь фасад облез, краска местами осыпалась, буквы на вывеске потускнели, некоторые вообще отвалились. У крыльца — перекошенные перила. В витрине висит выцветший плакат: «Премьера! „Три шага до неба“ — драматический спектакль студии при театре». Судя по дате, афиша месяц как просрочена.

Дверь закрыта, но где-то внутри слышен глухой стук — будто кто-то двигает декорации или чинит сцену.

Я думаю о Селезнёве. О том, как он выглядел на фотографиях — самодовольный, уверенный, наглый. Я пол ночи провел ища о нем информацию, которой почти нет, словно кто-то подчистил все. И как Лехе удалось накопать на него хоть что-то. Я рад что мы встретились с ним. Если бы я сам начал искать то никогда бы не закончил, зарылся в прошлом и погиб бы под его тяжестью.

Райончик не внушает доверия, прохожие косятся на меня. Мимо проходит женщина с собакой, бросает на меня настороженный взгляд. Я стараюсь не встречаться с ней глазами.

Лёхи всё нет. Секундная стрелка на часах щёлкает раздражающе громко. Время тянется, как резина.

Я выдыхаю и тихо говорю сам себе: — Ну что, посмотрим, Игорь Селезнёв… какую роль ты сыграл в моей жизни на самом деле.