29

– Тут фирмы регистрируют десятками. Юридический адрес – не обязательно реальный офис, вы сами понимаете. Что вы хотите через пять лет? Это всё уже старье.

Я теряю терпение, выхватываю фото у Лехи и сую его почти прямо в лицо мужчины.

– Вы знаете этого человека? – стискивая зубы и сжимая фото, все внутри кипит.

Вадим хмыкает и отмахивается:

– Что вы хотите через пять лет? Это всё уже старье. Я что должен всех помнить? – он даже не смотрит на фотографию и меня ломает. Я резко хватаю его за грудки и прижимаю к зеленной стене, трясу фотографией перед его лицом, даже Леха испугался и схватил меня за локоть чтобы остановить.

– Смотри внимательно, – ору я. – Ты знаешь этого человека? Пять лет назад он разрушил мою жизнь!

– Артем, тише, – шикает на меня Леха.

Вадим надевает очки и всматривается в фотографию.

– Подожди… Это же… Кажется… Да, точно это он! – мужчина улыбается, радуется что наше, что узнал и сможет дать нам то, послу чего мы отстанем от него. – Игорь Селезнёв, кажется. Да, точно он. Снимал у меня кабинет на третьем этаже, было это лет шесть назад – не помню точно. Мужик этот… ну такой, постоянно говорил что он был известным актером, только у него ни копейки не было. Платил наличными, на месяц – потом на другой. Жил бедно, даже квартиры не было, прямо здесь и жил.

Я отпускаю Вадима и делаю шаг назад. Он поправлять свою одежду.

– Вы его помните? Где он? Он все еще здесь? У вас есть его контакты? – вмешивается Леха.

Вадим пожимает плечами:

– Контактов нет. Он платил наличными, паспорт оставлять не хотел. Заявлял, что работает по проектам, но у него не было постоянной работы, пил много. Только почему вы ко мне с этим? Я всего лишь сдаю кабинеты мелким фирмам.

Я вижу в лице Вадима смесь скуки и лёгкого раздражения. Его слова как нож: он подтверждает, что человек на фото – не «директор», а жалкий алкаш. Но он закрывает тему, будто это не его забота.

– Вы говорите, что снимал кабинет? – настойчиво спрашиваю, зажимая в руке фото так, что пальцы слегка дрожат. – Он приходил с кем-то? Оставлял ли бумажки, чеки, что-то, что могло бы помочь найти его сейчас?

Вадим щурится, вспоминает, перебирает в памяти:

– Чеки… нет, – говорит медленно. – Были какие-то квитанции на оплату кабинета, но это всё старье – может, у бухгалтера. И записи в журнале посетителей – вели бумажно, но их, боюсь, уже никто не хранит. Пять лет – срок. Я же говорю: всё это было давным-давно. Если вы хотите расследовать – ваше право. Я не буду выносить старые папки из архива ради посторонних.

Лёха откашливается, пытаясь не показать разочарование:

– Хорошо. Скажите хоть, может, камера в коридоре была? Или кто-то из нас видел его в лицо чаще – может сохранится память?

– Камер тогда не было. Я не хитрил, не устанавливал систему слежения. Маленькое здание, аренда по-черному, – хочет показать что он с нами честен, чтобы мы отстали поскорей.

Я ощущаю, как надежда подкашивается. В голове снова мелькают образы: фото, украденная жизнь, годы недоверия. «Игорь Селезнёв» – фамилия есть, это зацепка. Хоть малая, но ниточка.

– Ладно, спасибо, – вежливо улыбается Леха и подталкивает меня к выходу. Мне не хочется уходить, для меня это словно сделать шаг назад.

Мы выходим на улицу. Лёха сжимает моё плечо — жест братский, но в нём тоже есть азарт.

— У нас есть имя и фамилия, — говорит он тихо, но уверенно. — Мужик этот узнал его. Поверь, этого достаточно. К концу дня я его найду.

Я киваю, но внутри всё ещё пусто. Ниточка есть — «Игорь Селезнёв» — и это одновременно облегчение и новый груз. Я понимаю: если найдём его, откроется целая куча вопросов, и на некоторые ответы я не готов. Но другого пути уже нет. Я должен довести это до конца.

Лёха садится в свою машину и он уезжает по своим следам. Я стою на тротуаре, долго смотрю ему вслед, затем медленно направляюсь к машине. По дороге в кармане щекочет фотография, которая лицо перевернуло мою жизнь.

Сажусь в машину. Руль холодит ладони. В голове — образ Милы и Ани, как же я тогда ошибся, потерял столько лет… Как теперь все исправить? Ведь тогда я поступил непростительно, я сделал самое страшно – не поверил Ане и даже не дал ей возможность оправдаться. Гнев и обида затмили мне глаза и я словно ослеп.

Я доезжаю до банкомата, проверяю свою карту. Теперь у меня нет доступа к семейному счету, но хотя бы заначка небольшая. Конечно сумма для многих приличная, несколько мне переводят сюда зарплату, вот только со своими запросами я могу потратить ее за неделю. Да и Лехе надо будет заплатить, он ведь не один работал.

Вхожу в гостиницу – не в тот люкс, что обычно, а в самый обычный номер. Маленькая комната, чисто, минимум мебели: кровать, тумбочка, телевизор. Никакого пафоса, только функциональность – то, что нужно сейчас: уединиться, подумать, не привлекать лишнего внимания.

Бросаю сумку на кровать, сажусь на край и закрываю лицо ладонями. Все так перемешаюсь, я роюсь в прошлом, а что дальше? Я утратил годы, довёл всё до кризиса своим недоверием и гордыней. Как теперь все исправить? Что делать? Я кривляюсь, что Аня вообще решила со мной разговаривать, после тех слов что я ей сказал пять лет назад, после того как смотрел на нее. Я столько всего наговорил ей за эти несколько лет, был ослеплен злостью, обидой на прошлое.

Столько лет я просыпался, жил этой обидой, не было и дня чтобы я не напоминал себе о предательстве Ани, заглушал в себе все чувства, запрещал себе даже думать что все может быть не так как я понял, любое сомнение глушил на корню. А теперь оказалось, что я сам себя обманывал.

Наконец набираю её номер. Сердце тупо бьётся в горле. О какой может гордости может идти речь, когда на кону ребёнок? Кто-то из нас должен сделать первый шаг. Я видел в глазах Ани искру и верб что все еще моно вернуть, если забыть про обиды, переступить через прошлое.

Телефон гудит, и через несколько гудков слышу её голос – холодный, сдержанный, ровный. На мгновение в ответе её слышится усталость. Аня. Та, кому я причинил боль, чью жизнь изменила моя ошибка.

– Слушаю.

– Аня? – начинаю робко. – Это… я. Артём.

Да я решился позвонить, но что говорить не придумал. Даже не знаю что я хочу сказать, наверное просто хотел услышать ее голос.

Пауза длится слишком долго, я даже проверяю не скинула ли она.

– Что тебе нужно? – наконец произносит она. Голос холодный, Аня явно злится, но мне все равно приятно ее слышать. Пусть она злится, главное что отвечает на мои звонки, не игнорирует, а это значит что у меня все еще есть надежда на счастливый конец. – Что еще что-то хочешь узнать из прошлого? Больше у меня ни чего нет! Да и вообще я не обязана тебе ни чего доказывать! Я вообще не хочу вспоминать о том случаи!

– Я это поняла, – я улыбаюсь, чувствую что Аня растерянно моей реакцией и теперь не знает как дальше вести диалог. – Но все же тебе придётся немного рассказать мне о прошлом. Я прошу тебя…

– Может хватит! Для меня это прошлое, которое больше не имеет для меня значения!

– А для меня имеет и я хочу очень многое узнать. Я знаю, что ты прошла через многое и не могу все исправить, но я хочу узнать все что было за эти пять лет что меня не было рядом. Узнать о тебе, о твоей жизни, о Миле.

– Что ты хочешь узнать? – голос Ани становится мягче, но в нём ещё настороженность, будто она ждёт, что я вот-вот снова скажу что-то резкое. – О моей жизни? О жизни Милы?

– О ней, – тихо отвечаю. – О вас обеих. Я… просто хочу знать, как она живёт. Какой она стала.

На том конце линии тишина. Я слышу её дыхание, лёгкое, нервное. Кажется, она колеблется, стоит ли говорить со мной откровенно.

– Ну-у, ей четыре, она ходит в садик, вечно куда-то лезет, не слушается, все делает по-своему… – Аня говорит сухо, словно перечисляет факты, но с каждым новым словом ее голос теплее, будто вместе со словами о дочери уходит часть настороженности. – Такая… живая. Болтает без остановки. Всё время спрашивает «почему». Я иногда не успеваю придумывать ответы. Недавно мы пошли в парк, она решила, что голуби – это «почтальоны неба», и решила, что если им нашептать желание, тот они доставят его на небеса и оно тут же исполнится. Целый час она носилась по парку, пыталась поймать голубя и даже собрала компанию из единомышленников.

Я улыбаюсь, не сдерживаюсь. Слышу в голосе Ани то лёгкое веселье, что было когда-то – в тех далёких, почти стёртых годах, когда мы могли смеяться просто так, без причин.

– Она как ты, – говорю я. – Всё вокруг превращает в историю.

– Может быть, – тихо отвечает она. – Недавно устроила спектакль дома – «цирк Милы и мамы-Ани». Заставила меня надеть шапку с ушами и изображать льва. Я, конечно, пыталась отказаться, но у неё такая серьёзная моська была… пришлось. Потом мы обе валялись на полу от смеха.

Я закрываю глаза. Передо мной вспыхивает картина – маленькая девочка с кудрявыми волосами, смеющаяся Аня в домашнем свитере, свет из окна, разбивающийся на пылинки. Я вижу всё это, будто сам стою там, рядом, в их комнате. У меня внутри сжимается что-то острое, но тёплое.

– Звучит… прекрасно, – шепчу я. – Хотел бы я видеть это.

– Артём, – Аня будто опомнилась, голос её чуть дрогнул, – мы всегда жили без тебя. Она такая маленькая, ей невозможно объяснить, взрослые вещи и поступки. Она не переживет расставания со мной, это травмирует ее…

– Ань, я никогда ее у тебя не заберу! – перебиваю ее я, услышав слезы в ее голосе. – Я клянусь тебе!

– И я не хочу чтобы ты врывался в ее жизнь и исчезал. Это сложно объяснить ребенку, она быстро привязывается к людям. Если ты не готов стать отцом для нее навсегда, то и не стоит показываться. Я обещаю, что я справлюсь, что не стану тревожить тебя, я со всем справлюсь сама, если ты не готов стать для Милы отцом, которого она заслуживает.

– Ань, – я делаю паузу, даю себе секунду на раздумье и понимаю что для меня нет ни чего важнее на свете Милы и Ани. – Я никогда не исчезну. Я хочу чтобы бы ты дала мне шанс.

Она снова молчит, но теперь тишина другая – не холодная, а задумчивая. Я слышу, как где-то рядом с ней кто-то смеётся – детский голос, звонкий, чистый, как колокольчик. Мила. Сердце сжимается так сильно, что я с трудом дышу. Не хочу давить на Аню и решаю немного сдвинуть тему.

– Мила сейчас рядом? – спрашиваю осторожно.

– Да, – отвечает Аня тихо. – Рисует. Недавно научилась рисовать сердечко и теперь любой клочок бумаги украшен сердечком.

– Аня… – начинаю, но она перебивает:

– Всё, мне пора, – её голос снова чуть строже, но не холодный.

– Хорошо, – тихо говорю я. – Спасибо.

Она не отвечает. Просто в трубке слышен мягкий выдох, а потом – короткие гудки.

Я всё ещё лежу на кровати, телефон сжимается в руке. Закрываю глаза. Передо мной – картины из её рассказа, светлая комната, смех, Мила с карандашами, Аня с улыбкой. За эти дни со мной что-то произошло, я избавился от старой беспочвенной обиды и все вокруг изменилось.

Аня говорит о возвращении меня в жизнь Милы, но словно забывает о себе. А я хочу вернуться не как папа, который навещает свою дочь на выходных, я хочу быть частью их семьи.