Глава 54

Арсений

Я не назвал бы это место полигоном. Скорее, это был какой-то игровой комплекс для мужчин.

Хотя всё было обустроено серьезно: небольшие дома казарменного типа, площадки для бега и стрельбы на открытой местности, профессионально устроенное стрельбище, бассейн, парилки, огромный тренажерный зал.

Питание тоже предоставлялось. Мы как раз успели позавтракать и немного переварить съеденное к тому моменту, как для нас все подготовили.

Моя идея и правда была очень проста. Если Миронов не может начистить рожу мне лично, то он может начистить ее кукле, похожей на меня.

Ну а что, чем не выпуск пара?

Манекен для битья подготовили очень хорошо, даже в хоккейную форму с моим номером нарядили. А вот рожу мою распечатывать и приклеивать на снаряд не стали. Тесть сказал, что это лишнее.

— На кой хер? Ты же тут рядом стоишь? Просто встань так, чтобы я тебя видел — мне этого будет достаточно.

Достаточно и правда было. Тесть разошелся от души, молотил кулаками так, что от ткани аж клочки по углам полетели.

Мне даже завидно стало, в свои шестьдесят девять Игоревич легко бы меня в бараний рог свернул. Силы там было через край.

Да и вообще тесть неплохо сохранился, если не считать седых волос. Я бы не дал ему больше пятидесяти пяти-пятидесяти восьми, если бы встретил впервые.

А глаза… Глаза были как у сорокалетнего, такие же яркие и остро заточенные.

Но это было еще не всё. Миронов и пострелял в мой воображаемый силуэт.

Всю обойму «в яблочко» мишени спустил, на месте которого должно было быть мое лицо. И рука не дрогнула, да.

Я даже восхищенно присвистнул.

— Что, даже не страшно? — рыкнул.

— Скорее завидно, — ухмыльнулся я. — Хочу в шестьдесят с гаком иметь такой же встроенный оптический глазомер. Чтобы с трехсот метров воробью в глаз попадать.

— Хотеть невредно…

— А можно я попробую?

— Совсем ку-ку? — тесть покрутил пальцем у виска. — Тебе отдачей так прилетит, что электроды сместятся. И кирдык твоему прибору будет. Нет уж, я Рине обещал, что ты на своих двоих вернешься. А я свое слово держать привык. Так что не тяни лапы куда не следует.

После этого тесть с Антоном отправились в парилку, а мне пришлось удовольствоваться бассейном. Теперь только так.

Ранний ужин устроили по-походному, прямо на поляне, с которой открывался вид на реку. И там же снова завязался разговор.

— Спрошу еще раз, Харламов, — Миронов обдал меня пристальным взглядом. — Ты точно уверен в том, что Машка тебе нужна? Что не сбежишь снова в далекие ебеня в поисках приключений и лучшей доли? Что готов к семейной жизни?

— На все триста процентов, — уверенно ответил. — Я свое уже отбегал. Без Машки я теперь никуда. Она вся моя жизнь. Без нее сплошной мрак и тлен.

Игоревич еще пару минут посканировал меня глазами, а потом кивнул. Как будто понял, что я имею в виду.

Помолчал, отпил коньяка из бокала и тихо произнес, глядя куда-то за горизонт.

— Надеюсь, не лукавишь, Арсений. Потому что это и правда так. Любовь слабостью и препятствием быть не может. Любимая женщина как оберег, как маяк, к которому хочется возвращаться каждый вечер. Я это знаю, поверь. Лина столько лет ждала меня из горячих точек, а я знал, что она ждет дома. Знал и грыз зубами землю, чтобы вернуться к ней живым, а не грузом двести. Это очень помогало, Арсений, когда дела были совсем плохи. А такое частенько бывало. Заставляло стиснуть зубы и держаться там, где это было почти невозможно. А Карина… Она одним взглядом меня вытащила из беспросветной ямы, куда меня отправила жизнь. Без нее я бы или спился, или застрелился в конце концов. Но она посмотрела на меня всего один раз своими голубыми глазищами, и я понял, что пиздец, как жить хочу. Жить, а не существовать, корчась от боли и тоски.

— Это жиза, — закивал, как болванчик и отхлебнул коньяка прямо из горла. — Я как Маруськины глаза увидел — и всё, сразу настал трындец котенку. И кстати, кто такая Лина?

Тесть немного помолчал, задумчиво поразглядывал небо, а потом выкатил мне такую историю, что я снова схватился за бутылку.

Маруська не рассказывала мне о трагедии в жизни отца, и сам Игоревич даже не заикался на эту тему.

А тут то ли коньяк язык развязал, то ли влияние момента сказалось. Вот и поделился со мной.

А я сделал два жадных глотка и нервно содрогнулся. Думать о таком было страшно.

На лице тестя застыло странное, тревожное выражение тоски, боли и невыразимой муки.

И то ли эмоции его были настолько сильными, то ли я из-за беременности Маши стал чересчур чувствительным, но меня аж до основания пробрало той застарелой болью, которая исходила от Миронова.

И я поспешил неуклюже пошутить, чтобы разогнать это мрачное ощущение безысходности, повисшее в воздухе.

— Данил Игоревич, а вы, как я смотрю, знатный ходок…

— Что сказал? — вскинулся весь, а я хмыкнул, поняв, что уловка сработала. И всё вернулось на круги своя.

— То самое. Стольких женщин любили, мама не горюй.

— И это мне ты говоришь, — рыкнул возмущённо, — у которого баб было больше, чем блох на бездомной собаке?

— Это совсем не то. У меня ж так, ничего не значащие связи были. Развлекся и забыл, как звали. А любил я только Маруську, ее одну, других ни-ни. А вы аж целых трех любить умудрились!

— Тьфу на тебя, черт языкастый, — Миронов сплюнул, но видно было, что не злился. Похоже, тоже просек мою уловку. — Ну сложилось вот так. А если серьезно, то Дашка просто зеленой влюбленностью была. Сумасшествием молодости, которое оказалось пустышкой. С Линой другое дело, там было серьезное чувство. Она была якорем и путеводной звездой, которая вела меня из-за ленточки к дому. А Карина… Она моя награда, дарованная судьбой. Половина сердца и души. Без нее я полноценным уже не буду. Без руки или ноги буду, а без нее нет. Сечешь?

— О да, поверьте, у меня к Машке так же. Она глубоко внутрь меня проросла. И это не просто красивые слова

— Тогда должен будешь меня понять. Я с Кариной чувствую себя живым. Особенно по ночам, когда крыть начинает и возвращаются старые кошмары.

— Снится война? — спрашиваю осторожно.

— Она самая, сука. Злобная жадная стерва, которой всё мало крови, — Миронов снова сплёвывает. — Долгие годы ничего не было, после свадьбы с Риной как отрезало, а в последние годы опять накатывать начало. Наверное, это возрастное. Потому что сны неимоверно реальные и яркие. Я во сне чувствую и тяжесть автомата в руках, и холод земли в окопе, и пули, свистящие где-то прямо над ухом. Понимаешь?

Этого я понять не мог, но молча кивнул.

— А еще парни снятся. Те, кто так и не вернулся к родным. Знаешь, ведь не только у врачей свое личное кладбище есть, но и у командиров. Вот и снятся мне те, кого не уберег. Причем снятся не такими, как в смерти были: не окровавленными и изувеченными пулями и взрывами. А молодыми, улыбающимися, в чистой выглаженной форме. Стоящими навытяжку в строю. И, знаешь, как в песне: а в том строю есть промежуток малый, и там, быть может, место для меня…

— Боже, — я нервно вздрагиваю и тянусь к бутылке, но тесть ее у меня отбирает.

— А ну, хорош нажираться. Моей дочери муж-алкаш не нужен.

— Данил Игоревич, а почему когда пьете вы — это называется протирать струны души, а если пью я, то сразу алкаш? Где справедливость?

— А нет ее, Харламов, — усмехается Миронов, берет в руки гитару и начинает плавно перебирать струны. — В этой жизни очень мало справедливости. И вроде я бился всю жизнь, что-то делал, куда-то рвался, голову был готов сложить за честь и правду, а по факту всё это было лишь каплей в море.

— Капля лучше, чем ничего…

— Может, и так…

— Так что со снами? — спрашиваю осторожно. Интересно узнать такие подробности застарелого ПТСР.

— А что с ними? Как по расписанию, блять, приходят. Особенно в дождливые ночи хреново. Когда начинает ливень долбить по окнам, снится бесконечная стрельба. Просыпаюсь весь в поту и прижимаюсь к Каринке, пытаюсь прогнать ее теплом могильный холод. И она чувствует это, когда на меня накатывает — сразу просыпается. Без нее давно бы крышей двинулся. Это счастье, Харламов, родную душу найти. Которая понимает тебя с полуслова, которая чувствует даже сквозь сон, когда тебе плохо. От такого отказываются только кретины.

— Это я уже понял. Поэтому и говорю, что от Машки меня теперь вынесут только вперед ногами.

— Хотелось бы верить.

— Готов доказывать это всю жизнь. И вам, и Маше. Она не пожалеет, что простила меня, обещаю.

Мы долго говорим, и о личном, и просто о жизни. И бутылку пару раз у тестя я всё же свистнул. Исключительно чтобы протереть струны души.

— Данил Игоревич, ик… — нашел в себе силы сказать после череды потрясших меня откровений. — Хочу сказать, ик… что я вас уважаю… просто безмерно… Ик…

— А уважаешь по пьяни, или на трезвяк тоже? — усмехнулся тот. Удивительно, но у Миронова не было ни в одном глазу, хотя вылакал две трети бутылки.

Куда только что лезет?

— Пема… пена… тьфу ты, перманентно уважаю. Я был бы рад, если бы у меня был такой отец.

— Пф, — острый взгляд. — Правду говоришь или льстишь? Учти, лизоблюдов ненавижу всей душой. Такие не то что Родину, мать родную за медный грош продадут.

— Правду говорю, всё как есть.

— Значит, так, Арсений, — тяжелый вздох звучит как приговор. — Ради дочери и внука даю тебе зеленый свет. Совет да любовь, если друг без друга не живется и не можется. Но если ты ее обидишь еще раз, пеняй на себя. На здоровье твое не посмотрю и жалеть не буду. Прихлопну как паука. И, как говорится, молодая не узнает, какой у парня был конец… Усек?

— Более чем.

— Ну тогда вставай, собираться пора. Дорога долгая, а девочки уже заждались. Не будем заставлять их нервничать…