Глава 39

Глава 39

Больница…

Белый, выцветший до боли коридор…

Пластиковый стул подо мной холодный, жесткий.

Я сижу… просто сижу.

Бесцельно кручу руки, лежащие на коленях, переплетаю ипальцы, сжимаю кулаки, снова разжмаю.

Слез больше нет. Внутри — вакуум. Полная, оглушающая пустота. Как будто кто-то выжег дотла не только дом, но и все, что было внутри меня. Остался только пепел. Холодный, серый, безжизненный.

Перед глазами снова и снова — кадры кошмара. Оранжевое чудовищное, пожирающее стены, пожирающее мои картины, мою жизнь пламя. Грохот падающих балок. Невыносимый жар, выжигающий легкие. И его лицо… лицо Паши. В отсветах пламени, когда он нес меня сквозь ад… Мертвенно-бледное, искаженное нечеловеческой болью в тот страшный миг, когда он рухнул на траву. Белое. Совсем белое. Как мел. Как смерть.

В ушах стоит эхо, смешанное с хриплым шепотом мужа, пробивающимся сквозь рев огня в тот момент, когда Паша прижимал мое лицо к своей груди: “Держись!”, и моими собственными, вырванными ужасом крики, когда он лежал бездыханный на земле: “Я люблю тебя! Люблю! Только не умирай! Паша!”

Паша ничего не ответил… он просто смотрел на меня, нависающую над… или не смотрел, но в его глаза я все равно смогла прочитать заветные слова: “Я тоже тебя люблю”.

Люблю. Слово, которое три года было для меня запретным, ядовитым. Слово, которое Паша бросил мне тогда, на пепелище нашей семьи. И которое я, обезумев от страха его потерять навсегда, выкрикнула в ночь, ставшую концом всего. Это слово висит в воздухе. Жжет. Как искра на коже.

Не знаю, сколько времени прошло.

Минуты? Часы?

Я же просто смотрю в одну точку на глянцевом линолеуме — на отражение тусклых ламп дневного света. Пустота внутри расширяется, заполняя все.

— Женщина?.. Женщина, вы в порядке? — голос доносится словно издалека, сквозь пробирается сквозь толстый слой ваты.

Я медленно поднимаю голову и вижу врача. Он стоит передо мной в белом халате. Молодой, усталый. Ссмотрит на меня с беспокойством. Наверное, я выгляжу соответствующе — в чужой больничной одежде, с перепачканным сажей лицом, с пустым взглядом.

— Женщина? — повторяет он мягче. — Вам нужна помощь? Может, воды? Успокоительного?

Качаю головой. Движение дается с трудом. Горло сжато, но я все-таки выдавливаю из себя:.

— Нет. Спасибо.

Он колеблется, а потом кивает куда-то в сторону. — Хорошо. Тогда… пройдемте за мной. Пожалуйста.

Врач делает шаг в сторону, указывая на дверь в конце коридора.

Я встаю. Ноги ватные, едва держат. Костыли? Где мои костыли? Ах да. Сгорели. Вместе со всем. Я опираюсь на стену, делаю шаг. Еще шаг. Каждый — через силу. Доктор замечает мои потуги и подгоняет коляску, но я лишь мотаю головой, продолжая движение. Не знаю, что в данный момент происходит у него в голове, но в какой-то момент улавливаю его тяжелый вздох, после чего он просто идет рядом, на случай, если свалюсь.

До двери добираемся, благо, быстро. Доктор открывает ее. Я замираю на пороге.

Палата. Узкая, с одним окном, затянутым ночью. Повсюду запах антисептика, лекарств, больничной стерильности. И… о боже… до боли знакомый запах. Смешанный с дымом, лекарствами, но… безумно знакомый.

Под потолочной лампой сидит Паша. На кровати. Его спина прислонена к подушкам. На нем простая серая майка. Левое плечо туго перетянуто белой повязкой, из-под которой выглядывает край марлевой подушечки. Ожог? Правая рука в гипсе до локтя. Ушиб, перелом?

Лицо… Лицо бледное. Синяки под глазами. Губы сухие, потрескавшиеся. Но глаза. Глаза… открыты.

Паша смотрит на меня. Живой….

Его глаза глубокие, темные, наполнены чем-то таким, от чего пустота внутри вдруг сжимается в тугой, болезненный ком.

Я не запоминаю, как пересекаю комнату. В одно мгновение я на пороге, а в следующее — уже у кровати, бросаюсь к Паше, обвиваю руками его шею, прижимаюсь щекой к неперевязанному плечу, впитывая тепло живого тела, стук сердца под тонкой тканью майки.

— Ты жив, — шепчу я, и голос срывается на хрип. — Ты жив…

Паша вздрагивает, резко втягивает воздух сквозь зубы:

— Ссс…

Ему больно. От моих объятий, от движения. Но все равно он здоровой рукой обнимает меня в ответ. Слабо, но крепко. Ладонь в гипсе прижимает меня к себе.

— Жив, — голос Паши хриплый, надтреснутый дымом, но твердый. Он целует меня в макушку, его губы шершавые. — Жив, Светка. Держись.

Я не могу остановить слезы. Они текут сами, горячие, соленые, смывая сажу и пепел, заливая его майку. Прижимаюсь сильнее, не обращая внимания на Пашин вскрик боли.

— Ты меня напугал! — рыдаю я, слова вырываются прерывисто, сквозь спазмы в горле. — Ты хоть знаешь, как ты меня напугал?! Я думала… думала ты умрешь! Если бы… если бы Алексея там не оказалось! Если бы он не пришел смотреть, что там с пожаром… ты бы умер! Ты хоть представляешь?! — отрываюсь от груди мужа, смотрю ему в лицо, трясу его за майку. — Почему?! Почему ты не проконсультировался с кардиологом, как тебе велели?! Почему, Паша?! Почему ты так безрассуден?!

Муж смотрит на меня, его глаза блестят влагой. Он поднимает руку в гипсе, с трудом, с болью на лице, смахивает большим пальцем мои слезы.

— Тише, тише, — шепчет Паша, гладя мою спину здоровой рукой, успокаивающе. — Все обошлось. Доктор сказал — вовремя укололи, вовремя привезли. Сердце… подлечим. Обещаю. Обязательно займусь. Серьезно займусь. Не переживай так. Теперь все будет в порядке. Главное — мы живы. Оба. Эльвира — жива. Дом… дом отстроим.

Его слова успокаивают лишь отчасти. Гнев, страх, беспомощность все еще бурлят во мне. Я опускаю взгляд на перевязанное плечо мужа, на его руку в гипсе.

— А это? — спрашиваю тише, касаясь пальцами повязки на плече. — Что с рукой?

— Ожог небольшой, — он делает вид, что машет рукой, но снова морщится. — И рука… ушиб, трещина в локте. Гипс на пару недель. Пустяки. Не переживай. Заживет.

Пустяки. После сердечного приступа. После того, как он чуть не сгорел заживо дважды. Качаю головой. Не пустяки. Ничего не пустяки.

Именно в этот момент до меня доходит главное. То, что я поняла еще в дыму. То, что кричало во мне, когда он лежал без движения. Я смотрю Паше прямо в глаза.

— Это она. Софа. Это она подожгла, — произношу глухо, но твердо.

Паша медленно кивает. В его глазах нет удивления, только усталая горечь и… понимание.

— Да. Ее поймали в аэропорту. Когда пыталась смыться. Она все сама рассказала. Созналась, — он делает паузу, его пальцы в гипсе непроизвольно сжимают мою руку. — Когда я увидел пожар… сразу все понял. Меня ведь вызвали на работу на несуществующее ЧП. Фальшивый вызов. Я велел своим… найти эту девушку, которая звонила. Они ее быстро вычислили, нашли в аэропорту. У нее в сумке обнаружили… следы горючего. Она призналась, что подожгла дом. И… — он замолкает, глядя на меня с извинением.

— И что? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— И призналась, что сожгла твою книгу рецептов. Ту самую. Синюю.

В сердце словно ледяной нож вгоняют. Бабушкина книга. Святыня. Последняя ниточка к моим корням, к теплу детства, к маме. Сожжена. Уничтожена. Как и все остальное.

— Откуда?! — вырывается у меня хриплый крик. Я вскакиваю с кровати. Не бращаю внимание на больную ногу. — Откуда она у нее вообще?! Паша, откуда?!

Муж отводит взгляд, трет здоровой рукой переносицу. Видно, как ему тяжело.

— Случайно получилось… — начинает он тихо. — Книга… видимо, лежала у меня в кабинете в старой квартире. Я собирал бумаги, когда переезжал… и, видимо, прихватил и ее. Она, наверное, затесалась. Софа ее нашла уже в новом доме. А я… — он вздыхает, виновато смотрит на меня. — Я подумал… какая разница? Если она ее изучит… пусть. Не придал значения. Глупость.

Глупость. Да. Чудовищная глупость. Ярость, горячая и слепая, подкатывает к горлу. Я не думаю. Просто бью его кулаком по здоровому плечу мужа. Не сильно, но существенно.

— Ах ты! — шиплю я. — Чтобы больше никогда! Никому! Мои вещи — это мое! Ты понял?! Никогда не давай никому мои вещи!

Паша вздрагивает, притворно кривится от боли, но в его глазах виднеется раскаяние.

— Понял, понял, — торопливо говорит он, ловя мою руку своей здоровой. — Клянусь. Больше никогда и никому. Потому что… — он притягивает меня ближе, его взгляд становится невероятно серьезным, пронзительным, — …потому что я не собираюсь выпускать тебя из своего поля зрения. Мне нужна только одна женщина. Это моя жена.

Его слова обжигают сильнее пламени. В них звенит обещание. Признание. То, чего я боялась и жаждала одновременно. Чувствую, как по щекам снова текут слезы. Не от гнева. От чего-то другого.

Паша смотрит на мои слезы, и его глаза смягчаются. Он подтягивает меня к себе осторожно, чтобы не задеть больное плечо. Его губы находят мое ухо, шепчут так тихо, что слышу только я:

— А помнишь слова? Те, что ты кричала мне тогда, на траве? Помнишь, что ты сказала?

Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой.

Я люблю тебя…

Да, помню. Как же не помнить.

Стыд и нежность смешиваются воедино. Я хочу ответить. Хочу сказать это снова. Но что-то сдерживает. Одна тень. Один невыясненный вопрос, который гвоздем сидит в мозгу после разговора с Эльвирой.

Мне нужно знать правду. Всю правду.

Отстраняюсь, смотрю мужу в глаза. Мои пальцы сжимают край больничной рубахиего футболки.

— Паша… — начинаю я, голос дрожит. — Кому… зачем ты говорил купить мои картины? Недавно? Через подставных лиц?

Паша хмурится, искренне не понимая, о чем речь:

— Что? Какие картины? О чем ты?

Я быстро и сбивчиво пересказываю разговор с Эльвирой. Ее слова о том, что слышала, как он кому-то приказывал купить мои работы.

Паша слушает, и по мере моего рассказа его лицо меняется. Напряжение спадает, сменяется… облегчением? Муж тяжело вздыхает, потирает здоровой рукой шею, как будто с него сняли груз.

— Ох, эта Эльвира… — бормочет он с легкой досадой, но без злости. — Любительница подслушать и не так понять… Света, я не пытался купить твои картины. Я договаривался. С галереями. С коллекционерами. С разными людьми, которые могли бы быть заинтересованы. Я… — смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает тот самый огонек, который я видела в них, когда Паша разглядывал мои работы в гостиной, — …я хотел устроить тебе еще одну выставку. Сюрприз. Большую, серьезную. В хорошем зале. Вот и договаривался, чтобы знающие люди пришли, посмотрели твои новые работы, оценили. Чтобы потом… было кому их покупать на выставке. Я не хотел покупать их сам и не приказываю их кому-то купить. Я просто хотел, чтобы их увидели. Поняли. Оценили по-настоящему.

Замираю. Стыд накатывает волной, щеки пылают. Я так глупо обвинила Паша в отсутствии веры в меня, в опеке. А он… он хотел подарить мне мечту. Снова.

— Ты… — выдыхаю я. — Ты хочешь организовать мне еще одну выставку?

Паша улыбается. Слабо, но так тепло, что в груди тает последний лед.

— Конечно, хочу, — его голос крепнет, наполняется искренним восхищением. — Я хочу организовать тебе еще одну выставку. Я хочу организовать тебе еще сто выставок! Хочу, чтобы твое творчество увидело как можно больше людей! Света, я люблю тебя. Ты… ты невероятно талантливая. Самая талантливая женщина на свете. Я верю в тебя. Понимаешь? Верю.

Слова мужа бальзам на душу и яд, одновременно. Потому что они вскрывают старую рану. Ту самую, что болела все три года.

— Тогда почему? — спрашиваю я тихо, глядя Паше прямо в глаза, не давая спрятаться. — Почему ты не верил в меня тогда? Почему ты присылал мне все эти три года деньги? Тайком? Через бухгалтера? Зачем?

Паша тяжело вздыхает. Его рука в гипсе тянется ко мне, но он останавливает движение. Лицо мужа становится серьезным, почти суровым.

— Эльвира… — произносит он имя с легким упреком. — Слишком много знает… — он проводит здоровой рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Света… Я просто хотел, чтобы ты никогда ни в чем не нуждалась, — произносит низко, искренне. — Я разбил твою жизнь. Разрушил все. Я не мог… я не мог позволить, чтобы у тебя были еще какие-то проблемы. Материальные. Я знал, что у тебя с картинами все хорошо, что ты можешь на них заработать. Но рынок… он нестабильный. Бывают спады. Я не хотел, чтобы ты хоть в чем-то нуждалась в то время, когда у меня была возможность помочь. Поэтому да. Я присылал тебе деньги. Поэтому я постоянно спрашивал наших детей, нужна ли тебе помощь, — он делает паузу, его взгляд становится глубоким, полным старой боли. — Света, я уже говорил тебе… я пожалел о своем решении в тот же день, когда ушел. Но… не смог найти в себе силы вернуться. Признать свою чудовищную ошибку. Но я не мог позволить, чтобы ты прогибалась где-то, а я бы жил, ни в чем себе не отказывая. Никогда. Ни за что я бы так не поступил. Ты понимаешь?

Понимаю. Слишком хорошо понимаю. Это как раз в стиле мужа. Гиперответственность — часть его характера. Паша всегда несет ответственность за все, даже за то, что разрушил. Слезы снова подступают к глазам, но теперь они другие. Теплые. Очищающие. Я киваю, не в силах говорить. Просто шепчу:

— Спасибо.

Муж стирает мои слезы большим пальцем здоровой руки, касаясь нежно-нежно.

— Ну так что? — шепчет он, его лицо приближается. — Ты дашь мне шанс? Шанс доказать, что я тебя люблю? Что ради тебя я готов на все? Дашь мне шанс залечить твое сердце?

Я смотрю Паше в глаза. Вижу в них надежду. Страх. Любовь. Ту самую любовь, что горела в них тридцать лет, а потом была погребена под грудой глупости и гордости. Я чувствую его тепло. Слышу стук его живого сердца. Вспоминаю его слова в доме, который превратился в пепелище: “Мне не нужны шансы”.

Уголки моих губ приподнимаются, тронутые слабой, смущенной усмешкой.

— Ты же сам сказал… что шансы тебе не нужны, — напоминаю я тихо. — Что ты и так все сделаешь. Что заставишь меня забыть прошлое… — делаю паузу, смотрю на мужа исподлобья. — Или… передумал?

Паша качает головой. Его глаза загораются знакомым, решительным огоньком. Тем самым, что заставлял трепетать семнадцатилетнюю девчонку на линейке первокурсников.

— Не передумал, — говорит Паша твердо. Он здоровой рукой осторожно касается моей щеки. — А после того как услышал те самые заветные слова… никогда не передумаю.

Муж приближает мое лицо к своему. Его губы находят мои. Сначала осторожно, вопросительно. Потом крепче, увереннее. Это поцелуй, полный боли прошлого, ужаса прошедшей ночи и… обещания будущего. Обещания жизни. После пепла.

Я отвечаю ему. Вкладывая в поцелуй весь страх, всю боль, всю надежду, что снова теплится в выжженной душе.

Паша отрывается, его дыхание сбивается, глаза горят.

— Да, ты права, — шепчет он, его лоб касается моего. — Мне не нужны шансы. Мне нужна вся твоя жизнь! За это я готов отдать свою!